Чтение онлайн

– Милый ты мой. закрой-ка рот, муха залетит!

Совет опоздал. Владетель собрался стиснуть зубы, сжать губы, но муха уже была у него во рту, и он, как ни тщился, не мог не выплюнуть. Она ползала по языку, если он его вытягивал, пряталась под языком, если он его поджимал, летать не могла, но и выплюнуть себя не давала, прилипая к мокрым деснам, к небу, к зубам.

Владетель корчил дикие рожи, стонал, пускал слюну. Сунул руку в рот. сколько мог, стал задыхаться, его чуть не вырвало. Тут она? Вроде бы нет. Улетела? Выплюнул? Спасибо, что совсем не сжевал. Он поскорее вынул платок, вытер зубы, язык, даже язычок в самой глотке.

– Вышел кто-нибудь из моря? – решился спросить он, хотя голос у него сел после борьбы с мухой, а роли теперь переменились, рыбак явственно склонялся к предположениям.

– Все вышли, – отвечал старик резко, будто бичом щелкнул, – только каждый по воле Великого Беса превратился в главаря пиратов. Корсары, флибустьеры, целое племя Владетелей плавает по морям, одни потомки Коршуна в доме, чтобы ждать своих родичей, потому как вернутся все до единого. Исчезли, а вернуться могут хоть сейчас. Каждую ночь их ждут, каждый день. Значит, милый ты мой, ты – не только Владетель сокровищ, худой-худющий. ты еще и Коршуненок. волосы у тебя – что перья, черные с желтизной, и сам ты наподобие деда… да нет, какого деда, прапрадеда!..

– А я предполагал, то есть – думал, что он мне прадед…

– Думаешь-гадаешь, да и прогадаешь…

Говорили они, говорили и пришли на галерейку.

Мендиверсуа не знал, что ведет беседу с тем, кто считает себя хозяином убогого настила, едва прикрытого наспех худою кровлей, и объяснил, что только это осталось от строения, где Владетели сокровищ держали священный порох, а порох тот взорвался, в него попала молния.

– Потом, через много лет. – прибавил старик. – когда и про взрыв и про пожар забыли, двадцать девятого февраля, вдень Злого Разбойника, покровителя високосных годов, тут представляли куклы, куклы-дрожалки на пружинках – косые, кривые, лопочут невесть что.

Юный Владетель думал, рыбак расскажет еще про маленькую крытую терраску – только она уцелела от взрыва и пожара, но тот заговорил о другом, одеяниях Коршуна, который творил, по слухам, удивительные вещи, например – женился на змее.

– На змее? – не веря своим ушам, рассмеялся Владетель сокровищ.

– На воздушной змее, милый ты мой, – отвечал Мендиверсуа. – Вроде бы сказка, ан пет, так и было. Ушел он как-то из дому, думали – сгинул, ни рыбаки его не ждали, ни слуги, только и твердили: «Взял да исчез!..»- и вдруг слышат: в большом мощеном патио остановился конь, искры из-под копыт. Взглянули – сходит с него хозяин, на груди что-то черное светится, в кармане, это он женщину привез. Украл.

– Портрет, наверное?

– Нет, милый ты мой, самая что ни на есть живая…

– В кармане?

– В нем. Звали ее Индигой, а увидел он ее в городе, когда она шла с музыкальных уроков. Совсем девчушка, тощенькая, словно стебелек проглотила. Кофточка белая, юбка в клеточку, толстущая коса, в косе – лента, будто радуга, на ногах носочки да туфли без каблуков, тупоносенькие, и них немочки всегда ходят, у немца в магазине и куплены, он и женат на немке.

Мендиверсуа раскурил тугую темную сигару, выпустил клубы дыма, поскреб в бороде, седой, как у всех рыбаков, годами глядящих в воду, сел на ступеньку, и мальчик сел рядом.

– Когда сеньор наш Коршун задумал украсть девчушку, он подстерег ее у классов да и пошел за ней. Был самый день, солнце светило ей в глаза, блестело, смотреть мешало, вот она и не приметила, что прямо за ней идет непонятный какой-то мужчина, вроде бы а трауре, и уж совсем не видала, что наступил он черным башмаком на тень, которая скользила за нею. Все же тень – подобие наше. Придавил он эту тень ногой и тащит, будто косу, сама-то Индига уходит, а тень все тянется, как резиновая. Тянулась, тянулась, да и оторвалась. Тогда он ногу убрал, не прижимал больше тень к земле и, пока солнце не село, подобрал ее, скатал, словно тонкую черную бумагу, снял перчатки и тайно, тихо положил в нагрудный карман.

– Сел он в седло, сеньор наш Коршун, – продолжал старик, безмятежно улыбаясь сквозь дым, – и поскорее покинул город. Ночь мерцает, он скачет, а как очутился в своих владениях, как вошел в пустой дом. так и принялся за дело, пока не проснулась тень, оторванная от хозяйки, не ожила и не поползла темной змеей.

Слуги с косами дивились на него, глазам своим не верили. Да и то – Владетель вернулся, на груди у него что-то светится. Раньше никто не возвращался, а потом, надо полагать, вернутся все.

Принялся Коршун задело. Положил крест-накрест три прутика, получилось шесть концов, на один больше, чем пальцев у звезды, и связал эти концы прочной нитью, наподобие двух вееров.

Соорудил он каркас, сноп ракет без пороха, звезду без света, поставил на теплую тень, подкроил ножницами, чтобы вышел шестиугольник, и клейким крахмалом приклеил его к каркасу. Получилось вроде бумажного барабана.

Недоставало бахромы, иначе сказать – волос, их он нарезал из остатков тени. Сзади приделал ленту, длинную, будто хвост, и постромки, чтобы покрепче держать свою красавицу. Одна постромка шла от середины, две – от плеч, то бишь от верхних прутьев, которые торчали вправо и влево. Между ними, на среднем пруте, красовались легкие кудри, разделенные надвое, как у самой Индиги, а внизу, тоже от середки, тянулся самый хвост.

Теперь, чтобы случилось чудо, оставалось одно – в тот же день, пока не стемнеет, пока на небе нет солнца и месяца нет, запустить эту змею, нет – змея, которого он соорудил из куска девичьей тени.

Ветер вырвал его из рук сеньора нашего Коршуна и в одно мгновение вознес к самому небу, но длинная-длинная нитка, будто лист осоки, соединяла его с сердцем Владетеля.

Нитка тянулась, Индига воздушной змеей улетала все дальше. спешила спастись от того, кто украл ее тень, потому что еще не знала, что жизнь ее связана нитью с сердцем Коршуна.

Она летела черной бабочкой в светлом вечернем небе, тоненькой, как волосинка, говорящей птичкой.

«Ты меня любишь?» – спрашивал Коршун, а змея отвечала издалека, словно качая головой: «Да… то есть нет…»

«Ты не забудешь меня?» – допытывался Коршун, дергая нить, как телеграфный провод, а змея, нет, как это, змей покачивался налету, и волосы его трепал грохочущий ветер. Хвост, спящий бич, сокращался, удлинялся, свивался узлом, будто отмеряя ответы, а постромки дрожали, словно струны, одержимые страстью.

Никак не темнело, солнце -желток вечернего неба, давно сменил белок-месяц, продлевая брачный спор Коршуна с воздушной змеей.

Но сумерки все же наступили, и плоть небес, которую держит золотой позвоночник ночи, впитала змею, та стала невидимой, как сама Индига. чья жизнь едва держалась на длинной нитке, которую сеньор наш Коршун дергал и дергал рукою в черной перчатке и намотал на пальцы десятком обручальных колец.

«Индига! – взывал он, будто посылая по нитке записки или телеграммы. – Я не могу подняться в небо, спустись на землю!»