Чтение онлайн

Лодку с детьми швырнуло на соседний штормовой хребет, она качнулась, скользнула вниз. Исчезла.

Валы вздымались, росли, накатывались.

Лодка с дочкой моей исчезла, как и не бывало ее вовсе.

Я кричала как безумная. Сидящие рядом со мной зажимали мне рот рукой. Я отбивалась, снова давала волю крику. Может, она меня услышит! А-а-а-а-! А-а-а-а-а! Дочь! Жизнь! Где ты! Пустите меня… я хочу прыгнуть туда! В воду! Пойти на дно! С ней! За ней!

Что ты вопишь, эта лодка спаслась, она просто ушла за перевал шторма, она уже по ту сторону ужаса, дети спасены… не заговаривайте мне зубы… я прыгну за ней… туда… пустите…

Они боролись со мной. Они держали меня крепко. Не вырваться. У меня никогда не было свободы. Меня всегда кто-нибудь держал. И я всегда вырывался. Потому что дуракам везет. Море, свобода моя. Соль, слезы. Ты взяло мою дочь — прими меня.

Путы. Канаты. Меня связывают корабельными канатами по рукам и ногам. Суют в рот вымоченную в морской воде соленую тряпку, чтобы я заткнулась, не орала. Кричат мои глаза. Соль течет по вискам, по скулам. Море. Проклятое море. Ты взяло девство мое. Ты взяло дочерь мою. Ты жадина. Ты взяло Иссу, любимого моего. Возьми меня — мне себя не жалко. Связанное бревно с горящими глазами. Руки — сучки, ноги — стволы. Пальцы крючатся корягой. Жизни мне нет без тебя.

Повернула голову. Корабль тонул. Корабль медленно погружался в черное морское вино, белый как хлеб, как свежевыпеченный калач. Страшное морское причастие. Ночная смертная вечеря. Мы все причастились смерти. Снова. В который раз. Наверху, под капитанским мостиком, горели каютные и палубные огни. Так, с горящими огнями, и уходил корабль на дно — глядя горящими глазами, стуча горящим сердцем. И я увидела капитана. Первый раз. На мостике. Он хотел покинуть корабль последним. Он не успел. Он уходил вместе с кораблем. С детищем своим.

Я застонала. Я вспомнила, как рожала дочь. Потом вспомнила, как рожала сына. Как потеряла его. Вспомнила боль бывшего и небывшего. Закусила губу. Кровь потекла по щеке.

Корабль, мигая россыпью огней, навек нырнул в соленую черноту, которой нет имени.

Я закрыла глаза. Холодная вода заливала меня, а мне казалось, что я лежу в теплой козьей шубе, на печи, и мне несут кринку с топленым молоком и горячий калач. Я не слышала, как мы наткнулись на чужой корабль в чужих водах, как нас подобрали, втащили на чужую палубу, растерли спиртом, закутали в ватные одеяла. Я лежала, завернутая в одеяло, как младенец, из закрытых глаз моих текли слезы. Мне в зубы толкали кружку с горячим питьем. А я видела перед собой только лицо дочери, мотающееся на волнах вверх-вниз в обкрученной канатами шлюпке.

Я не помнила, как ее звали. Анна… Мария… Анастасия… Елена… Елизавета… Ольга… Слезы текли из-под век. Заливали соленые брызги лицо.

Если она утонула, Господи, вознеси ее к ангелам. Только не делай ей больно, когда вода начнет захлестывать ей горло. Забивать легкие. Она была легкая, как пушинка. Она медленно будет опускаться на дно.

Призраки шлюпок плыли в Ксеньиных снах. Спасение… Спаслась… Ей это казалось вымыслом, бредом.

Все вокруг говорили по-русски. Всюду, куда доставал взгляд, расстилалась степь с островами рыжей тайги. Озера глядели из бурелома, из сухого лиственничника и ельника, мигали синими слепыми радужками. Ехать на поезде, далеко. Повязать платок, заячьи уши. Наняться рабочей, сезонкой, железнодорожкой. Ходить с обходчиком по шпалам, заглядывать, светя лампой-фонарем, под брюха паровозов, ковыряться во внутренностях больных колес железными щипцами. Стакан чаю, вагон трясет. Ехать… поехать на Запад. Кто привез ее на большую дорогу? Этот тракт она знала. Вот город-пряник, сладкий, если откусить от крыш, от сараев, от маковок церквей. Не здесь ли она девчонкой, на рынке, видела, как красавица в мерлушке играет в русскую рулетку?.. А если и видела — молчи.

Выстрел! Почему стреляют здесь? Ты попала в полосу Зимней Войны. Опять?! Она не отпускает тебя. Преследует. Твой путь всегда лежит через нее. Разрывы. Швырки земли выворачиваются из ямин.

Езжай! Не жалуйся на тряску. На голод. У тебя болит живот?! Или грудь?!.. Меньше надо из грудей звезд выпускать. Брызнули из твоей груди звезды и планеты, выплеснулись на небо, залили черноту, засияли Млечным Путем. А ты, бродяжка, прикорнула под забором. Под поездом. Там, где пахнет машинным маслом, где железные круглые колеса срастаются друг с другом. Тихо; собаки ходят, как пьяные, слышен говор лузгающих семечки баб с узлами, морщинистых стариков, везущих в мешках вяленную рыбу с далекой огромной реки. Не стреляйте в меня! Люди, я вам еще пригожусь… Пули не слышат ее. Пули летят. Небо серое, цвета мыши. Хочешь, чтобы тебе дали денег вокзальные толстосумы?.. Воткни в волосы лиловый цветок багульника. Его так много здесь растет по склонам гор, в распадках, в котловинах. Выстрел! Еще! Зимняя Война идет полосами; те, кто ее боится, могут роскошно спрятаться за казацкую гору, поросшую тайгой — кедрачом, лимонником, пихтой, облепихой. Пули бьются в голые скалы, в столбы. Укради, Ксения, обрез у мрачного мужика! Засядь с ним за избу! Прицелься! Неужели жив твой генерал? Его уже тридцать раз убили. Такие люди, особенно на Зимней Войне, недолговечны. А ты все еще надеешься. Ты все еще глядишь на его железное кольцо у себя на пальце.

Поезд обстреливали щедро. Она ехала в нем. Он останавливался на разъездах, подолгу стоял в рыжих осенних лесах, в степях, схваченных первым морозцем, с пригнувшейся к земле седой травой.

А те, что развязали Войну, готовили взрыв; о нем то и дело кричали и шептали, его боялись, над ним смеялись, но в тот день, когда он прогремел, никто о нем особенно не думал. Не думала и Ксения. Ну, взрывают вокруг, ну и подумаешь!.. — люди на Зимней Войне уже привыкли к свисту пуль и грохоту канонады, к мысли о смерти, к непроглядному виду ее.

Серый осенний день. Грохот вагонных колес. Отдохните!.. Вот вам третья полка. Возьмите постель!.. Спасибо за постель!.. Спасибо за чай!.. За окном несутся, сливаясь в одно, золотые березы и красные осины, и безумие горящих, как Солнце, лиственниц. Ксения сидит, скрючившись, в тамбуре на железном полу, слушая, как колеса стучат на стыках. Приклонила лицо к коленям. Спит? Дремлет? Плачет?..

Грохот! Гром! Раскаты!

Ударной волной ее вбило в стенку вагона. Он корчился, вставал на-попа, кувыркался. Визг, вопль. Загорелся спирт в грузовых цистернах. Состав летел под откос, кидаемый навзничь взрывом. Ксению выбросило в окно, в разбитое стекло. Вагоны воспламенялись один за другим. Огненное облако вставало над тайгой. Обожженные люди ползли прочь, выпрастывались из-под обломков поезда, тащили за собой искалеченные, наполовину оторванные руки, ноги. Ксеньин наряд, мешок, обгорел, тело виднелось в прорехах, сделанных огнем. Люди с ужасом смотрели на встающий над их головами в небе серый, с лепниной, дворец, на круглый шатер, под сенью которого они и их дети обречены уже не жить — умирать. Чем можно было защититься от Взрыва? Да ничем. Все смирились с ним. Все знали про него, но все предпочитали молчать. Все думали: его не будет.

И вот он выбухнул, как гриб из-под земли. Ксения отползала, животом по горящей сухой траве, легла на спину, смотрела в небо. Какой красивый. Похож на невестину фату. Правда, говорят, и это она слышала сама, — тот, кто побудет рядом со Взрывом, тот уж и не жилец вовсе. Все умрут — птицы, рыбы, звери, люди, и она, Ксения. Никакими бычьими жилами, никакой крестьянской кровью тут не откупиться.

Великий Взрыв нес с собой гибель, и Ксения сознавала это ясно — яснее многих, и малых и мудрых. А если искупаться в соленой воде?! А если выпить много ведер водки?! Бесполезно. Земля предназначена на заклание, на жертву. Только и жертва и жрец — одно.

Она ползла дальше, в лес. Тайга шумела. Лиственницы над ней горели оранжевым пожаром, тянули сухие ветви. Гудели далеко в небе, за облаками, военные самолеты. Спрячь голову под сцепленные на затылке руки. Ляг в яму, выкопанную барсуком. Закройся сухими листьями. Тебе одной на Зимней Войне ничего не будет. Ты родилась в рубашке, и на груди у тебя бирюзовый крест и жемчужное ожерелье. Ты не помнишь, кто и в какой жизни дарил тебе эти бирюльки. Важно то, что они — оберег. Они заслоняют тебя от кашля, кровохарканья, контузии. Самолет спикировал, Завизжал в выси. До слуха донеслось тарахтенье машинного мотора. Бред?!.. Какая машина здесь… в глухой густой тайге… одни рельсы тут, и те ржавые, и те столетней давности, с прогнившими шпалами?!… Призрак… Призрак…

Ксения перекрестилась. Прямо на нее из тайги двигался сгусток железа — кабина, кузов. Она приподнялась с перегноя на локтях, прищурилась. В кабине сидел шофер. Гимнастерка его темнела от пота. Он смотрел сосредоточенно, в одну точку, вел машину, слегка приоткрыв рот, задыхаясь, как во сне. Его лицо. Холодный пот внезапно облили все тело Ксении, потек по векам и щекам. Боже мой. Зачем он меня тогда оставил. Или это я оставила его. Или это нас обоих… так верней всего… оставило время.

Шофер мой. Шофер. Ты не запомнил мое имя. А я твое. Мне все равно, ты живой или призрак. Ты катишь прямо на меня. Хочешь раздавить меня?! Вот я лежу на земле в тайге. Не боюсь. Это Война. Ия у себя на родине. На миру и смерть красна. На родине — почетна. С кем мы воюем?!.. Ты можешь мне открыть эту тайну?!..