Южный почтовый
Шрифт:
— О, конечно! Пейте, пейте, мне так приятно вас угостить вином! А вот для капитана у меня не нашлось. Он пролетал пять месяцев назад. Я, конечно, потом долго не находил себе места, даже просил, чтобы меня сменили: до того было стыдно. Что я тут делаю? Целыми ночами пишу письма: не спится, а свечи у меня есть. Ну, а почта приходит раз в полгода, мои ответы уже не годятся — вот и начинаешь все сызнова.
Бернис с сержантом поднимаются покурить на плоскую кровлю форта. Пустыня в лунном свете, и ничего, ничего вокруг! Что он тут охраняет на этом посту? Разве что звезды. Разве что луну…
— У вас под началом звезды, сержант?
— Курите, пожалуйста, табачок у меня есть. Вот для капитана-то не нашлось…
Бернис узнал все об этом капитане, и о лейтенанте. Он мог бы назвать их неповторимые черты, достоинства и недостатки: тот был игрок, этот — слишком мягок… Он понимал: о последнем появлении юного лейтенанта затерянный среди песков старый сержант вспоминал, как о любовном свидании:
— Он учил меня различать звезды…
— Конечно, ведь он сдавал их вам под начало.
А теперь Бернис в свой черед показывал сержанту звезды. И сержант, постигая звездные дали, думал и о таком же далеком Тунисе. И божился, что и сам узнал бы в лицо Полярную звезду, держись она чуть левее, — а думал о Тунисе, таком близком.
— И мы мчимся к ним с головокружительной скоростью…
И сержант спешил схватиться за стенку.
— Да вы знаете все на свете!
— Нет, сержант. Вот знал я еще одного сержанта — так он говаривал мне: «Стыда у вас нет, вроде юноша воспитанный, образованный, не босяк какой, — и не знает, как правильно делать «бочку»!»
— О, вам нечего стыдиться, это же так трудно…
Он его утешал!
— Сержант, сержант! Вот тебе и фонарь для дозора…
И Бернис показывал на луну.
— Слушай, сержант, а знаешь такую песенку:
Пастушка, не зевай-ка,
Ведь дождик все сильней…
Бернис промурлыкал мотив.
— Еще бы, это же тунисская песенка.
— Скажи, сержант, как там дальше. Всё хочу вспомнить…
— Постойте-ка:
Мокрым-мокра лужайка,
И овцы вместе с ней…
— Вспомнил, вспомнил, сержант!
Средь пашен оробелых
Гремит все ближе гром —
Своих милашек белых
Гони скорее в дом!..
— Ах, ведь и в самом деле! — сказал сержант.
Одно и то же было им ясно.
— Вот и день на дворе, давай за работу.
— За работу.
— Дай-ка мне свечной ключ.
— Вот он.
— А тут прихвати плоскогубцами.
— Вы только прикажите — я все сделаю!
— Видишь — тут дела-то пустяк, сержант, можно лететь!
И сержант глядит на молодого бога, явившегося ниоткуда и улетающего невесть куда.
Явившегося напомнить ему песенку, Тунис, его самого. Там, за песками, что там за рай, откуда нежданно спускаются эти добрые вестники?
— Счастливо, сержант!
— Счастливо…
Сержант, не помня себя, беззвучно шевелит губами. Какими словами скажешь, что теперь в твоем сердце — на полгода запас любви?
VII
Сен-Луи Порт-Этьену: Почтовый не прибыл. Точка. Срочно сообщите новости.
Порт-Этьен Сен-Луи: Никаких известий после вылета вчера 16.45. Точка. Немедленно начинаем поиск.
Сен-Луи Порт-Этьену: Самолет 632 отправлен 7.25. Точка. Задержите ваш вылет до его прибытия Порт-Этьен.
Порт-Этьен Сен-Луи: Самолет 632 прибыл 13.40. Точка. Пилот ничего не обнаружил. Видимость нормальная. Точка. Полагает нашел бы на обычном маршруте. Точка. Нужен третий пилот эшелонированного поиска пустыне.
Сен-Луи Порт-Этьену: Согласны. Даем команду.
Сен-Луи Джуби: Никаких известий почтовом Франция — Америка. Срочно вылетайте Порт-Этьен.
Джуби.
Ко мне подходит механик:
— Бак с водой в переднем левом отсеке, провизия в правом. Сзади запасное колесо и аптечка. Десять минут — и можно лететь. Есть?
— Есть.
Блокнот. Распоряжения.
«К моему возвращению подготовить ежедневные отчеты. В понедельник расплатиться с маврами. Погрузить на парусник пустые бидоны».
Облокотясь, пристраиваюсь у окна. Парусник, раз в месяц привозящий пресную воду, покачивается на волнах. Он прекрасен. По всей моей пустыне разлито теперь немного трепета жизни, немного свежести и белизны простынь. Я — Ной, и ко мне в ковчег залетела голубка.
Самолет готов.
Джуби Порт-Этьену: Самолет 236 вылетел 14.20 Порт-Этьен.
Путь караванов отмечают высохшие скелеты, наш — обломки машин: «Еще час до бохадорского самолета…» Голый костяк, разграбленный маврами. Ориентир.
Тысяча километров песка, потом Порт-Этьен: четыре барака в пустыне.
— Ждали тебя. Летим сейчас же, пока светло. Один вдоль берега, другой в двадцати километрах, третий в пятидесяти. Ночуем в форте. Ты что — берешь другую машину?
— Да. Клапан заклинило.
Перебираюсь.
Летим.
Ничего. Это всего лишь темная скала. А я всё пускаю эту пустыню в прокатный стан, и каждая черная точка сбивает меня с толку и тревожит. Но снова и снова катится навстречу какая-нибудь темная скала.
Товарищей не видать: у каждого — свой участок неба. И мы рыщем с упорством ястребов. Моря не видать. Подвешен над раскаленной жаровней, вообще не вижу ничего живого. Вдруг бухает сердце: вдали обломки…
Темная скала.
Мотор ревет бурлящим потоком. И этот поток захлестывает меня, изматывает…
Я часто видел, Бернис, как ты околдован своей невозможной надеждой. Не могу выразить. Только вспоминаю твое любимое место из Ницше: «Мое лето, короткое, знойное, грустное и чрезмерно блаженное».