Чтение онлайн

Поначалу он говорил тихо, но с каждой секундой приходил во все большее негодование и под конец снова сорвался на крик. Писарь снова принялся со скрипом водить пером по бумаге.

Вестинин взял смартфон и нажал кнопку. Экран ярко загорелся в полумраке комнаты.

— Это что за бесовский прибор? — спросил он, перекрестясь. — Ты, ко всему прочему, еще и колдун, оказывается? Что за буквы и цифры здесь такие? Заклинания богопротивные?

Ну вот, вроде бы конец восемнадцатого века, по Европе победно шагает просвещение, а чиновник толкует со мной о чародействе. Эх, много времени еще должно пройти, прежде чем служилые люди перестанут верить в магию и волшебство.

— Ты знаешь, что с тобой сделают, если узнают, что ты наводил порчу против царской особы? — снова тихо спросил он. — Сдерут шкуру и сварят в котле с кипящим маслом. Понимаешь ли ты это, дурень? Ведь по-хорошему тебя прошу, расскажи про себя все по порядку. Кстати, зачем на бумагах будущие годы написал? Пророка и мага из себя вылепил?

— Да я, собственно… — начал было я, но Вестинин махнул рукой.

— Эх, по глазам вижу, врешь, собака. Давай, Гриша, вызывай конвой. Пусть везут его в Секретный дом к Макарычу.

— Думаешь, он захочет на него глянуть? — с сомнением спросил писарь.

— Если времени хватит, обязательно глянет. Что ты, Макарыча не знаешь, что ли? — ответил Вестинин и зевнул. — Давай, отдай его, после поговорим, в казематах он быстро все расскажет. А нам в Сенат надо, поехали.

Сзади появился сонный солдат и вывел меня на улицу. Там уже стояла карета с кучером и двумя конвоирами на подмостках. Небо быстро светлело, предвещая скорый рассвет.

Солдат передал мои вещи одному из конвоиров. Меня усадили в карету, обращаясь, как с бессловесным бараном. Солдат снаружи спросил у конвоира:

— Ну как, трудяги, давно спали?

Сначала конвоиры молчали и я решил, что они не ответят, потом кто-то сказал:

— В прошлом году.

— О, так это совсем недавно, — заметил солдат. — Я уж совсем забыл, что это такое.

Снова помолчали, затем другой конвоир ответил:

— У тебя же на щеке полоса от подушки.

Солдат громко почесал щетину и сказал:

— Это меня блоха укусила.

Я почесал руку и понял, что ночью клопы тоже попили мою кровушку. А еще я заметил, что дверцы кареты не заперты, причем с обеих сторон.

— Долго он еще будет медлить? — спросил первый конвоир. — Притомился я ждать.

— Сейчас выйдет. Документы оформить — это тебе не в кабак сходить, — ответил второй.

Я понял, что они имеют ввиду писаря, который должен принести мои вещи и бумаги на арест. Мне совсем не хотелось посещать заведение под неприветливым названием «Секретный дом» и поэтому я потихоньку открыл дверцу и вылез наружу с противоположной стороны кареты.

Из дома как раз вышел Гришка и отдал конвоирам бумаги. Они отвлеклись, вдобавок мимо проехала еще одна карета и шум копыт лошадей заглушил мои шаги.

Я торопливо отошел к другой стороне улицы. Воровато оглянулся назад и увидел, что писарь все еще беседует с конвоирами, а солдат зевает. Кучер и вовсе дремал, свесив голову на грудь.

Я нырнул в ближайший переулок, но не успел пройти и десятка шагов, как позади послышались крики. Обнаружили, стало быть, мою пропажу. Я бросился бежать, стуча каблуками туфель по земле.

Свернул пару раз на махонькие улочки и неожиданно вынырнул к Крюкову каналу. Несмотря на ранний час, здесь уже мельтешили прохожие, а дворники убирали мусор. Вдали на перекрестке стояла полосатая будка. Где-то на другой улице слышались крики и свистки. Погоня, как говорится, следовала по пятам.

Я остановился, озираясь и чувствуя себя загнанной крысой. Куда теперь прятаться?

Стукнул ставень окна и шустрый старческий говорок вполголоса выкрикнул:

— Эй, страннолюдень! Слышишь, тебе говорю!

Я поднял голову и увидел выглядывающего из окна старичка. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

— Ведаешь ли ты искусством стихосложения, мил человек? — странно спросил старичок. — Знаешь ли поэтику?

В отчаянной надежде спастись от погони я кивнул и сказал:

— Я знаю самые замечательные стихи на свете, — и тут же начал декламировать первое, что пришло в голову: — Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле, меня презреньем наказать.

Лицо старичка удивленно исказилось, а затем он широко заулыбался. Он махнул мне рукой и повелел:

— Ну-ка, стремглав лети к нам. Я сейчас покажу Мите, что такое настоящая поэзия.

И скрылся в окне, будто и не было его.

Мои преследователи уже выбежали к каналу. Я открыл дверь и вошел в дом, благополучно уйдя от погони. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я ломал голову, гадая, где мог видеть этого удивительного старичка.

Дом, куда я попал, оказался большим и богатым. Не сравнить, конечно, с Таврическим дворцом Потемкина, где по приказу Павла, кстати, разместили казарму, но и не лачуга мелкого чиновника.

Лестница, по которой я поднялся, была широкой и покрытой роскошными коврами. На первом этаже я никого не встретил, зато на площадке второго в большом кресле храпел краснощекий и красноносый слуга. Я ощутил запах винных паров.

Окна прикрыли шторами. На площадке были две двери и некоторое время я постоял, пытаясь сориентироваться, в какую из них идти. Из-за двери слева послышался нетерпеливый крик:

— Ну где ж ты там, господин стихосложитель? Иди сюда, изнемогаю от нетерпения!

Я поспешил на зов, не смея и надеяться, что попал по адресу. Если это тот, о ком я думал, счастью моему не будет предела. Кроме того, я уже примерно разобрался, в какую эпоху попал. Это наверняка 1800 год, когда старичок, что позвал меня сюда, только вернулся из Швейцарии и сразу попал под опалу императора.

Краснолицый служитель продолжал безмятежно спать, клюя носом. Я открыл большую дверь и вошел в светлую просторную комнату. Окна распахнуты настежь, с улицы дул свежий ветер с примесью моря и до сих пор доносились свистки городовых.

У одного из окон стоял стул, а на нем сидел тот самый маленький старичок с морщинистым лицом и умными живыми глазами. Тонкие черты лица его чем-то напоминали большого проказливого ребенка. На нем был надет камзол на голое тело, на одной ноге — туфля, на другой — сапог.

— Помилуй бог, голубчик, да ты гений виршей и рифмы, — быстро сказал он и махнул, подзывая к себе. — Ну-ка, помоги встать, будем с тобой чай пить, а ты мне таинство стихосложения поведаешь.

Только теперь, подойдя ближе, я заметил, что ноги его сильно опухли. Старичок едва мог ходить. Я помог ему встать и он оперся о мое плечо. Любитель поэзии был настолько легок и невесом, что я невольно вздрогнул от его прикосновения, потому что помнил, что вскоре он должен умереть от болезни.