Чтение онлайн

Как и всегда, отсутствовал привередливый мистер Эймз. Он сидел дома, размышляя о том, что еще немного и синьор Малипиццо засадил бы его в тюрьму в связи с исчезновением Мулена. За всю свою жизнь он не попадал в такой переплет! Это показывает, насколько прав был Кит, призывавший его не поддаваться наущениям "чистой совести", а постараться поддерживать добрые отношения с законом — то есть с Судьей. Не было и Герцогини, приславшей записку с извинениями. Из—за памфлета Герцогиня пребывала в таком расстройстве, что дон Франческо не решался надолго ее покидать. Так что и он тоже отсутствовал, заодно с осиротевшим Консулом. Миссис Мидоуз давно уехала домой. Ван Коппен собирался сниматься с якоря — назавтра, с утра пораньше. Епископ с Денисом тоже уезжали на следующий день. Скоро всем предстояло расстаться.

Один только мистер Кит отказывался трогаться с места. Он дожидался первой цикады, чей скрипучий зов прозвучит, как он уверял, через неделю. До той поры он намеревался сидеть на Непенте.

— Дожидаться насекомого — это занятно, — сказал его друг, ван Коппен. — Сдается мне, Кит, что в вас скрыта сентиментальная жилка.

— Я борюсь с нею всю мою жизнь. Человек должен управлять своими рефлексами. Но если насекомое умеет хорошо показывать время, — то почему бы и нет?

Он пребывал в элегическом настроении, хоть впрочем и собирался попозже вечером изгнать все свои тревоги, прибегнув к "Фалернской системе". В воздухе пахло всеобщим исходом. Еще одна весна подходит к концу — все разъезжаются! Помимо того, Кита наполняла задумчивая грусть, которая часто одолевает сложных людей, только что сделавших доброе дело. Он словно бы обессилел.

Кит сотворил чудо.

О чуде свидетельствовали и увлажненные глаза хозяйки, и ее наряд из розового муслина, гармонировавший с ее настроением, но не с цветом кожи. Петр Великий вышел из тюрьмы. И не он один, свободу получили все русские, включая даже Мессию, которого после некоторых услуг со стороны городского врача уложили, ровно малое дитя, в кроватку. Остальные русские бродили в ярких одеждах по опрятным дорожкам сада, наполняя воздух заразительным смехом, поглощая в огромных количествах вина и закуски, теснившиеся на покрякивавших под тяжестью снеди столах. Госпоже Стейнлин можно было бы доверить любое интендантство. Она знала, как удоволить душу человека. В частности, душа Петра Великого удоволилась настолько, что к радости гостей он вскоре ударился в пляс — a pas seul [69] . Веселая интерлюдия завершилась печально — грубая каменная терраса обманула его ожидания, и вскоре он навзничь грохнулся на нее. Да так и остался лежать, хохоча, — словно подвыпивший молодой великан.

— Не знаю, как вы это сделали, мистер Кит, — сказала она, — и даже спрашивать не хочу. Но я никогда не забуду вашей доброты.

— Да разве вы не сделали бы для меня того же? Говоря между нами, Судья, насколько я понимаю, переволновался из—за процесса и вмешательства дона Джустино. Быть может, даже потерял голову. Это со всяким из нас случается, разве нет? Человек он нервный, но вполне приличный, если поддерживать с ним добрые отношения. С людьми так легко их поддерживать. Я нередко дивлюсь, госпожа Стейнлин, почему люди питают друг к другу такую злость? Это одна из загадок, которой мне никогда не разгадать. Другая — это музыка! Вы поможете мне проникнуться удовольствием, которое вы, судя по всему, от нее получаете? Гельмгольц ничего мне толком не дал. Он объясняет, почему некоторые звуки неизбежно кажутся неприятными...

— Ах, мистер Кит! Вам бы лучше обратиться к какому—нибудь профессору. Боюсь, вы просто не очень музыкальны. Вас когда—либо охватывало желание заплакать?

— Охватывало. Но не на концерте.

— А в театре?

— Ни разу, — ответил он, — хотя я и испытывал грусть, глядя на взрослых мужчин и женщин, путающихся в смешных одеждах и притворяющихся королями и королевами. Когда я смотрю "Гамлета" или "Отелло", я говорю себе: "Эта штука неплохо составлена. Но, во—первых, тут все неправда. А во—вторых, не имеет ко мне отношения. Так чего же я стану плакать?"

— Послушать вас, получается, что вы бессердечный, лишенный воображения человек. А в вас столько сострадания к людям! Я вас совсем не понимаю. Впрочем, и себя тоже. Всю жизнь мы наощупь продвигаемся в темноте, правда? Всю жизнь пытаемся разобраться в наших проблемах вместо того, чтобы помогать людям решать их собственные. Возможно, человеку не стоит слишком задумываться о себе, хотя это, конечно, интересная тема для размышлений. Но скажите, если музыка ничего вам не говорит, почему вы не оставите ее в покое?

— Потому что хочу иметь возможность получать от нее такое же удовольствие, какое получаете вы. Вот что подстегивает мое любопытство. Я должен понять что—то, чтобы затем наслаждаться им. С моей точки зрения, знание обостряет наслаждение. В этом и состоит моя главная цель. Что такое все прочие радости — те, которыми тешатся люди неразвитые и нелюбознательные? Эти радости сродни упоению, с которым собака, разлегшись на солнцепеке, вычесывает блох. Конечно, и к ним не следует относиться с полным пренебрежением...

— Какое ужасное уподобление!

— Зато точное.

— А вам нравится быть точным?

— Это вина моей матери. Уж больно старательно она меня воспитывала.

— Я думаю, об этом стоит лишь пожалеть, мистер Кит. Если бы у меня были дети, я бы дала им полную волю. Люди нашего времени все какие—то присмирелые. Оттого столь немногим из них свойственно обаяние. Эти бедные русские — их никто не хочет понять. Почему мы все так похожи друг на друга? Потому что никогда не следуем зову наших чувств. А есть ли на свете лучший наставник, чем сердце? Мы же живем, словно бы в мире отзвуков.

— В мире масок, госпожа Стейнлин. И это единственный театр, спектакли которого стоят того, чтобы их смотреть...

Госпожа Стейнлин была слишком счастлива, чтобы задумываться о подробностях сотворения чуда, хоть и подозревала, что в них не все чисто. Она так и не узнала, насколько незатейлив был метод, примененный мистером Китом, просто—напросто давшим Его Милости понять, что за этот сезон он получил достаточно приношений и что, если Красножабкин немедленно не выйдет на свободу, то на следующий год приношений и вовсе не будет. Судья, с обычной для него юридической проницательностью, усвоил весомость аргументации своего друга. Он пошел навстречу желаниям мистера Кита и зашел даже дальше, чем тот ожидал. В приступе несомненного добросердечия — больше его поступок объяснить нечем — он отпустил всех русских, включая Мессию. Они получили "условное освобождение", каковая оговорка должна была хорошо выглядеть в протоколах Суда, а в переводе на обычный язык означала освобождение от дальнейшего судебного преследования. Инцидент был исчерпан.

Впрочем, разговоры о нем прекратились не сразу. Как и разговоры о доне Джустино, о его прошлой карьере и нынешнем процветании. Что до Мулена — о нем уже почти забыли. Как и о Консуловой хозяйке. Одна лишь госпожа Стейнлин смогла заставить себя сказать несколько добрых слов о них обоих. Но она готова была сказать их о ком угодно. Магия любви! Сердце ее раскрылось под влиянием Петра так широко, что могло вместить не только русскую колонию, но и тысячи крестьянских семей из Китая, пострадавших, согласно заметке в утренней газете, от нежданного разлива реки Хуанхэ.

— Несчастные! — говорила она. Она не могла понять, почему никто не испытывает сочувствия к горестям бедных китайцев. Смирных и несомненно честных людей, совершенно ни в чем не повинных, смело катаклизмом с лица земли! В тот вечер на террасе об этом много говорили.

Мистер Херд, также исполнившийся чрезвычайного милосердия, поддержал госпожу Стейнлин в споре с кем—то, утверждавшим, будто сочувствовать желтокожим попросту невозможно — они слишком отличны, слишком далеки от нас. Мистер Херд думал о том, как много невзгод выпадает порой человеку, как много страданий — незаслуженных, неприметных; он думал о разрушенных домах, о детях, тонущих на глазах у родителей. И похоже, никого это не волнует.