Чтение онлайн

А сейчас Моторин словно бы выбил землю из-под ног капитана, сказав: «Ты не поймешь», как будто отказывал Чекменеву в праве на ненависть.

— Я тебя понял, — тяжелым, словно чужим голосом сказал капитан. — А вот скажи мне, Петр Николаевич: если воевать можно только если тебя что-то на земле держит, корни, как ты сказал, то мне, выходит, ни жить, ни воевать незачем?

Какая-то маленькая лесная птичка метнулась над просекой и скрылась в ветвях высокой, заснеженной ели. Чекменев проводил ее взглядом и снова повернулся к Моторину:

— Я сирота — мать умерла шесть лет назад, отца вообще не помню. Сестра в Самаре есть, раз в полгода пишем друг другу. Так за что мне воевать-то?

Крестьянин молчал.

— Или больше тебе мстить не за кого? — тихо спросил Чекменев.

— Павел Лексеевич, — хрипло сказал Моторин, — ты поосторожней… Осторожней.

— Грозишь мне?

Капитан склонился в седле так, что глаза его оказались в двух ладонях от лица колхозника.

— Помирать собрался, а мне: «Поосторожней»? — холодно спросил Чекменев. — А за других кто отомстит? А немцев кто уничтожать будет? Подожди уж хотя бы, пока мы с ними покончим, а там ложись в гроб, если хочешь!

Петр Николаевич исподлобья взглянул на капитана, и пусть в глазах его была злоба, но хорошо хоть — не пустота!

— В отряде — семьдесят пять активных штыков уже! А теперь у нас и связь будет, понимаешь? — капитан выпрямился в седле. — Мы теперь можем по-настоящему ударить! И бить нужно сейчас, немец к Москве рвется, значит, нужно действовать! А ты… С кем мне воевать, с этими щенками? — он кивнул головой в сторону десантников.

Моторин тоже посмотрел на парашютистов — младший лейтенант осматривал ногу Кривкова, похоже, немилосердно ругаясь.

— А к попу кто пойдет? К Александру? — продолжал Чекменев. — Он ведь тебе верит, не кому-то другому!

— Да я… — начал было Петр Николаевич, но капитан махнул рукой и продолжал:

— Нам сейчас надо семьи в лес перетаскивать, со скотиной, лагерь для них строить на болотах — кто это делать будет?

Моторин вытер внезапно вспотевший лоб.

— Нас трое: Макар Васильевич, я и ты. Мы — командиры, мы за людей отвечаем! — чуть не крикнул капитан.

Через едва зажившую рану в голову ударила боль, и Чекменев сорвал с головы шапку.

— Ну, ладно, — уже тише сказал он, — пусть не понимаю я твоего горя… Правда, не понимаю. Но скажи мне, скажи, вот за других, за них кто будет? Ты же видишь, что здесь творится, и ведь не только здесь — по всей земле, от границы!

Капитан задохнулся, а Моторин с удивлением, если не страхом смотрел на своего командира. Обычно сонное, невозмутимое лицо Чекменева исказилось, вместо хладнокровного, спокойного военного крестьянин на миг увидел человека — обычного, усталого, придавленного грузом ответственности и виной за то, что выжил — один из своего батальона.

— Через Воробьево вчера колонна ехала. — Боль отпустила внезапно, накатила слабость, но капитан лишь выругался и продолжил: — Немец шутки ради на ходу по избе из автомата дал — хозяйку ранил, сына ее маленького убил. И дальше поехали.

Моторин знал об этом, он сам докладывал Чекменеву, но сейчас словно заново увидел Сашку, мальчишку-разведчика, с испуганным, застывшим лицом рассказывающего дозору, как выносили из дома семилетнего ребенка с изуродованной пулей головкой.

— У тебя же племянник младший этих же лет, Петр, а?

Чекменев пытался взять себя в руки, но удержать слова уже не мог, и если бы его сейчас увидели товарищи по 328-й стрелковой, по финским или испанским делам, они не узнали бы капитана.

— Они в наших домах — как у себя, — словно в лихорадке говорил Чекменев. — А места не хватает — людей в сараи выгоняют. Девчонок ловят… Они наших людей убивают! Пленных гонят — отставших достреливают, и хоронить запрещают! А ты помирать собрался? Да еще с рожей постной! Сволочь!

Моторин опустил голову, чувствуя, что заражается яростью этого невысокого сильного человека. Пустоты больше не было, Чекменев указал ему цель: семьдесят пять штыков против всей немецкой махины, против всей их армии и против тех, кто пошел на иудину службу. Крестьянину стало вдруг нестерпимо стыдно — капитан, чужой в здешних местах, болел за них душой сильнее, чем Петр Николаевич Моторин, который тут родился и вырос.

Чекменев вдруг схватил крестьянина за плечи:

— И сыновей своих ты раньше времени не хорони, понял! Не смей!

— Да все, все уже. — Петр Николаевич глубоко вздохнул. — Вот ведь — и плакать хочется, а слез нет. Все уже, Пал Лексеич, спасибо.

Оба помолчали. Капитан дышал тяжело, словно после драки. Успокоив дыхание, он надел шапку, красную ленту командир аккуратно снял и убрал за пазуху.

— Нога-то как? — спросил Моторин.

— Да нормально вроде. — Чекменев посмотрел вниз, словно опасался, что сейчас раненое бедро разболится назло ему. — Ноет только.

— А то, может, возьмешь Вальку да поедете в отряд, а радистку мы сами заберем? — неуверенно предложил Петр Николаевич, словно боялся, что капитан решит, будто он старается загладить вину.

— Не будем разделяться, — покачал головой Чекменев и вдруг улыбнулся. — Да и надоело мне там, я землянку уже видеть не могу — месяц в ней провалялся.

— Тогда поехали, — деловито сказал Моторин. — К вечеру, не позже, в Воробьево узнают, нам бы к тому времени уже сани отпустить, да и не забывай, ее еще пять верст на руках нести.

— Поехали, — кивнул капитан, пряча усмешку. — Эй, молодцы, подъем! Пора за вашей Галей ехать!

— Осколочный! Осколочный, твою мать! — заорал Петров, поднимая ладонь над казенником.

Танк тряхнуло, и старший лейтенант больно приложился рукой об пушку. Осокин вел машину рывками, постоянно меняя курс, останавливаясь на несколько секунд, чтобы командир мог выстрелить, и снова разгоняя «тридцатьчетверку». Дважды в башню гулко били болванки, отшибая стальную крошку, но броня пока держала. Петров искал цель, не замечая, что по лицу течет кровь, — мелкий отбой изранил щеку.

— Командир! — заорал Безуглый. — Бурда велит левее довернуть, там два дзота!

Танк, полученный Петровым вместо сгоревшего в Мценске, был с радиостанцией — комбат капитан Гусев поставил старшего лейтенанта на взвод, а командиру без связи нельзя никак. Безуглый опять уселся рядом с водителем, место заряжающего занял новый член экипажа — младший сержант Протасов, только что из пополнения. Для девятнадцатилетнего танкиста этот бой стал первым, и парень, оглушенный выстрелами и ревом двигателя, кашляющий от едкого дыма, что врывался в башню с каждой выброшенной гильзой, едва понимал, что от него хочет командир. Протасов двигался, словно во сне, и дважды вместо осколочного заряжал орудие бронебойным.