Чтение онлайн

Катуков, кивая, слушал своего начштаба и думал: все, что говорит подполковник, можно выразить одним предложением. К войне надо относиться серьезно. Смешно, правда? Как можно несерьезно относиться к тому, что может убить в любой момент? Но по-другому ведь не скажешь. Замаскировать свою позицию. Оборудовать запасную. Да черт с ним, просто выбрать место так, чтобы с него можно было вести огонь! [21] Комбриг только что вернулся из расположения мотострелкового батальона и до сих пор не мог унять бешенство. Он чуть не расстрелял несколько человек, спасибо Бойко — вовремя остановил. Одна из рот вырыла окопы в низине, и когда в ячейках собралась вода, люди просто пошли спать под стога, сметанные неподалеку. Шоссе — важнейшее направление — не контролировалось совершенно. Роты занимали позиции сами по себе, лениво копали ямки вместо нормальных окопов и, не доведя работу до конца, бросали все и шли полкилометра в тыл за обедом. Половины командиров просто не было на месте. Комбриг не понимал этого — немцы могут ударить в любой момент, и батальону придется принимать бой. Как можно воевать в таких окопах? Как можно воевать, если люди шатаются по позициям туда-сюда и, завидев командира, пытаются улизнуть, словно нашкодившие мальчишки? Фронт подошел к Москве, а бойцы и командиры ведут себя, словно на маневрах, да что там, на прогулке! Катуков сам вытащил комбата из теплой избы и пообещал, что, если к вечеру тот не наладит все как полагается, командование бригады не обойдется без Особого отдела. Комбрига передернуло, когда он вспомнил, как мялся человек, которому не сегодня завтра вести в бой батальон, как бубнил, что у мотострелков нет инструментов. Полковник только рот раскрыл от такой то ли наглости, то ли тупости, после чего, еле сдерживаясь, объяснил: рядом с позициями батальона находится несколько деревень, и для того чтобы добыть пилы, топоры и лопаты, достаточно пройти по домам, если не дадут добром — реквизировать под расписку.

Худо-бедно, но, кажется, он заставил комбата относиться к войне серьезно, хотя, конечно, грозить расстрелом — это не дело. Впрочем, Бойко рассвирепел еще сильнее и просто снял комиссара мотострелков, поставив вместо него одного из ротных политруков. Но все эти крутые меры вряд ли поменяют что-то в головах сотен бойцов и командиров, а значит, батальон нельзя считать надежной боевой единицей. Впрочем, других у него не было. Вряд ли командарм-16 вот так, по первому требованию, выложит полковнику Катукову шестьсот человек сплошных героев, дисциплинированных и ответственных. Сомнительно, что даже сам товарищ Федоренко [22] на это способен. Придется воевать с теми, кто есть. Кажется, последнюю мысль он произнес вслух, потому что Кульвинский, начавший было развивать какой-то сложный тезис о важности процесса тактического обучения командиров, запнулся и посмотрел на комбрига красными от постоянного недосыпания глазами. Потом подполковник извинился и пошел в избу — работать. Катуков шагнул вслед, пошатнулся в дверях, задев плечом косяк, и подумал, что, наверное, надо поспать хотя бы три часа, иначе к утру он просто свалится.

Танки вползли в лес, и экипажи бросились отцеплять волочившиеся за машинами связки веток и стволов молодых березок — перед тем, как съехать с шоссе, комвзвода приказал сбросить за корму заранее заготовленные фашины. Дорога была разбита гусеницами и колесами в грязь, но выдавать расположение ударной группы Петров не собирался. Приказав маскировать «тридцатьчетверки», комвзвода отправился искать Гусева.

Танк капитана, заботливо укрытый брезентом, занимал позицию на холме. Отсюда, с опушки, КВ капитана и старшего лейтенанта Заскалько контролировали почти километр Волоколамского шоссе. Комбриг держал тяжелые танки под рукой, в своем личном резерве, поскольку считал, что раскидывать тяжелые машины по батальонам 316-й дивизии — это верный способ их потерять. Сорокашеститонные мастодонты едва доползли до Чисмены, и Катуков отдавал себе отчет в том, что ресурс моторов и подвески не беспределен. КВ прошли почти пятьсот километров по дорогам, превратившимся в реки грязи, прошли на честном слове, мате и кровавом поте водителей, потерявших в этих чудовищных маршах килограммов по пять живого веса. Полковник бесконечно уважал генерала Панфилова, но он знал, как пехота относится к танкам. Хотя машины, отправленные в засады, вроде бы по-прежнему подчинялись комбригу, Катуков понимал: каждый командир полка или батальона считает, что «коробка», отправленная для поддержки, переходит в его собственность. Так пусть уж отдуваются «тридцатьчетверки» — они все-таки полегче. БТ и броневики комбриг тоже оставил под рукой, но уже по другой причине — бои под Мценском подтвердили, что век легких танков прошел. Высокие, длинные, не многим меньше «тридцатьчетверок», они вспыхивали, как факелы, и танкисты горько шутили: на «бэтэхе» броня — только от дождика.

Капитан Гусев с кем-то разговаривал по рации:

— Что? Куда, говорит? Посылай его к чертовой матери! К чертовой матери! Прием!

Петров подошел к танку, из которого доносился рев комбата. Возле машины сидел, нахохлившись, танкист в полушубке с поднятым воротником и надвинутой на глаза ушанке. В руках у танкиста был ППШ. Увидев комвзвода, часовой поднялся, обошел танк и вскарабкался на лобовую броню. Затем он опустился на колено и пару раз стукнул прикладом в люк механика. Стальная крышка приподнялась, и изнутри высунулась голова в танкошлеме.

— Старший лейтенант Петров до комбата, — хрипло сказал часовой и спрыгнул с машины.

— Ничего он тебе не сделает, слышишь? — С открытым люком голос капитана звучал громче, судя по всему Гусев был очень зол. — Ты стоишь там, где я тебе приказал! Прием!

— Товарищ капитан с лейтенантом Самохиным разговаривает, — пояснил часовой.

— Все, выполняй! Конец связи! — рявкнул Гусев.

Через несколько секунд открылся верхний люк, и комбат вылез из башни.

— Петров, здорово! — Капитан застегнул полушубок и спрыгнул с борта машины. — Как жизнь?

— Спать очень хочется, — честно признался комвзвода.

— Это понятно, — кивнул Гусев. — Отойдем-ка покурим.

Командиры отошли от машины метров на двадцать, и комбат вытащил кисет. Петров развел руками:

— А у меня ничего нет.

— Вас что, совсем не снабжали? — удивился капитан.

— Только самое необходимое, — мрачно ответил комвзвода. — Хорошо, хоть сухой паек доставляли.

— Так табак — это ж и есть самое необходимое, — заметил Гусев и сунул кисет старшему лейтенанту.

Оба закурили.

— Вашу засаду батя первой снял, — сказал комбат. — Похоже, что от Авдотьино тоже отгонит, кончатся самохинские мучения.

— А что там у него? — спросил Петров, с наслаждением втягивая табачный дым.

— Да. — Гусев махнул рукой. — С ним там рота нашего славного батальона… НКВД. Ну, ты должен был видеть. Командир роты желает, чтобы Самохин переставил танк ближе к окопам. А тот из леса, естественно, вылезать не хочет, благо, у него дорога на виду. Вот и меряются… А у тебя как?

Петров затянулся, выпустил длинную струю дыма…

— А что у меня — он лейтенант, я старший лейтенант, у меня орден и три танка. Как-то все быстро устаканилось. Слушай, что за бардак у нас в лесу творится? Народ какой-то шляется, пока к тебе шел, встретил человек пять — идут куда-то, честь не отдают…

Гусев криво усмехнулся:

— Это наш доблестный мотострелковый батальон, мать его. Сейчас их еще более-менее в чувство привели, два дня назад батя был грозен очень — хоть окопы вырыли. Вон, видишь, там и там, — комбат повел рукой вдоль опушки. — Мое прикрытие, два взвода. Еле заставил их окопы нормальные копать, да и то комиссар их новый помог, Волошко-то сняли…

Петров вздохнул и потушил окурок. Гусев искоса взглянул на старшего лейтенанта и покачал головой. Нельзя сказать, чтобы они были друзьями. Нет, конечно, Петров — хороший командир, даже один из лучших, но комвзвода так и не стал для Гусева своим. Возможно, дело было в том, что старший лейтенант ощутимо «перерос» свою нынешнюю должность. Комбат знал, что Петрову довелось покомандовать и ротой, и батальоном, пусть и неполным. Здесь, командиром взвода, старший лейтенант был явно не на месте. Впрочем, Бурда и Загудаев, кажется, с ним подружились.

— Ну, чего вздыхаешь? — спросил капитан.

— Да так. — Петров посмотрел в сторону.

— Ладно, выкладывай.

Медленно, подбирая слова, старший лейтенант рассказал о том, как одалживал полушубок панфиловцам.

— Так, — Гусев поднял голову и посмотрел в серое, затянутое облаками небо, — вот от кого не ожидал таких соплей, так это от тебя.

Петров молчал.

— Ну ладно, — сменил тон Гусев, — подумай сам как следует. Вот ты их отправил, да? Двоих с раненым. По целине они, конечно, не пойдут, а пойдут по шоссе. Если я правильно помню, через час ты мне доложил о немецкой разведке. Далеко бы эти за час ушли? Вот тебе вместо одного мертвого — трое, а то и хуже. Слушай, я правда не знаю, — раздраженно добавил он. — Почему я должен все это тебе объяснять. Ты все сделал правильно, так что хватит тут…

— Есть, — ответил Петров. — Слушай, думаешь я не понимаю…

— Не понимаешь, я вижу, — комбат крепко взял старшего лейтенанта за плечо и развернул к себе. — А теперь слушай. Там, под Орлом, ты с Бурдой был, так? А я на северном шоссе. Четыре танка — два КВ, две «тридцатьчетверки», как корова языком слизнула. Ладно, Овчинников в город полез без моего приказа, но КВ отправил я, и что с ними случилось — так и не узнали. — Гусев говорил тихо, прямо в лицо комвзвода. — Мне теперь что, стреляться? Ведь это мое решение было!