Чтение онлайн

«Вот откуда у вас такая крепкая «любовь»,— про себя усмехнулся Виктор, подумав, что Чадов и сейчас дипломат хоть куда, а вот как газетчик — он ему не понравился. Ну, зачем он на целые два столбца расписал приезд Виктора, да еще в таких пышных фразах...

Орлиев начал рассказывать о делах. Лесопункт полностью механизирован... Два десятка тракторов КТ-12, пять передвижных электростанций, четырнадцать лесовозов... Но план спущен с предельной нагрузкой на каждый механизм... Подводят трелевка и вывозка... Вывозить приходится за двадцать километров — нижняя биржа на берегу реки Войттозерки... Дороги плохие, машины то и дело выходят из строя.

Хотя за каждым словом Орлиева стояла привычная командирская непререкаемость, Виктор почувствовал, что Тихон Захарович пытается этим прикрыть свою растерянность.

«Пытается и не может... Все хорошо и все плохо,— подумал он, когда Орлиев замолчал.— Он ждет от меня чего-то... А что я могу? Я буду стараться... Я буду очень стараться...»

— Это не тот остров? Помните, в марте сорок четвертого? — спросил Виктор, указывая на еле проступавший сквозь вечернюю синеву маленький густо заросший островок.

— Который? Да, тот самый... Там и сейчас сохранились дзоты...

— Скажите... У Павла Кочетыгова в деревне оставалась мать... Она жива еще?

— Тетя Фрося? А как же... Шустрая еще старушка... Работает уборщицей в общежитии.

«Позавчера вот так же вдвоем мы сидели с Чадо-вым...— подумалось Виктору.— И вода, и даль, и остров... А ведь все куда проще, чем кажется, чем думает Чадов. Может, и я зря усложняю все?.. Надо быть самим собой и работать, работать... Все станет на свои места».

Они вернулись в комнату Орлиева, когда уже смеркалось и под потолком, мигая, горела лампочка. Лена, неизвестно откуда добывшая таз и горячую воду, заканчивала мытье посуды. Ей скорее мешал, чем помогал, Панкрашов. Котька давно уже ушел вместе с товарищами в клуб на танцы.

Орлиев вернулся довольный, веселый. Виктор, наоборот, тихий, задумчивый.

— Зачем вы? — принялся укорять Лену Тихон Захарович.— Все равно посуда из столовой, там и вымоют...

— Я просто доказала Константину Андреевичу, что и в общежитии можно держать посуду чистой,— улыбнулась Лена и спросила Панкратова: — Ну, как, теперь верите?

Тот развел руками.

– — Елена Сергеевна! Вы настоящая домохозяйка!.

— Я не домохозяйка, а учительница.

— Извиняюсь, я хотел сказать другое...

— Хватит,— перебил его Орлиев.— Давайте решим, как вас лучше устроить. Квартиры сейчас свободной нет. Через пару месяцев сдаем два новых дома, там выделим для вас квартиру... Решение такое! Оставайтесь у меня, а я поживу у Панкратова.

— Это неудобно, зачем же,— запротестовала Лена и разочарованно спросила: — Неужели нельзя снять комнату частным порядком?.. Только чтоб отдельную...

Орлиев улыбнулся, подумал и обрадованно повернулся к Панкратову:

— Есть выход! У тети Фроси никто сейчас не живет?

— Кажется, нет.

— Ну вот, можно к ней. Это в деревне, недалеко. Тетя Фрося и по хозяйству поможет, и обед сготовит... Хотите?

— Хотим,— ответила Лена, посмотрев на Виктора.

— Тогда собирайтесь... Панкрашов, бери чемоданы...

И вот снова вчетвером они шагают по главной улице поселка. Редкие фонари бросают на гравийную, истертую колесами и мягкую, как пух, дорогу слабый мерцающий свет. По сторонам цепочка уходящих вдаль освещенных окон, из которых громче, чем днем, слышатся голоса,

песни, шумные разговоры. То и дело попадаются навстречу подвыпившие компании.

Обнявшись по двое, по трое, мужчины бредут по середине улицы, тянут нестройными голосами песню, при встречах обнимаются, спорят, шумят. Завидев начальника с гостями, ненадолго притихают и провожают молчаливыми взглядами.

Орлиеву все это не нравится. Он хмурится, не отвечает на приветствия, делая вид, что не замечает их, и шагает все быстрее и быстрее. Панкрашов, наоборот, сам окликает гуляющих, иногда даже останавливается с ними и потом, с тяжелыми чемоданами в руках, рысью догоняет товарищей.

— Гуляют мужики! — как бы извиняясь, тихо поясняет он Лене. В его голосе — и снисходительное осуждение и зависть.

— А что, у вас праздник какой? — спрашивает Лена.

— У нас каждый месяц праздник. Даже два. Как получка — так и гуляют.

Слышавший этот разговор Орлиев бросает на Панкратова сердитый взгляд, и тот притихает.

В конце поселка, где от шоссе уходит широкая тропа к деревне, виднеющейся несколькими слабо освещенными окнами, из низенького домика тягучий и сладкий, как патока, женский голос вдруг позвал:

— Кинстянтин. Можно тя на минуткю?

Лена даже и не догадалась, что этот голос обращается к кому-то из них четверых, но Панкрашов опустил на землю чемоданы и, помедлив, отозвался;

— Чего тебе?

— Седня придешь? .

— А ну тебя! — Он махнул рукой и наклонился к чемодану.

— Придешь, спрашиваю? — возвысила голос женщина.

Панкрашов неожиданно метнулся к домику, привычно распахнул калитку и, приблизившись к окошку, недовольно забубнил:

— Чего пристаешь? Не видишь — занят?.,

— Седни такого крепача сообразила — быка свалит. А чистый — прямо слеза божья,— торопливо зашептала женщина.— Искала-искала тя„, У начальника, грят, в гостях..,

— Некогда мне,

— А то приходи, не закаешьси... Что это за дамочка с тобой? Вроде не поселковая. Смотри, Кинстянтин, не руши стару дружбу... Придешь седня?

— Говорю, некогда... Чего зря шумишь?

Панкрашов уже вышел на дорогу и стал догонять

свернувших к озеру спутников, когда в темноте снова раздался беззастенчиво заманивающий голос:

— А то приходи, не закаешьси...

Орлиев, сделав вид, что поправляет ручку у чемодана, пропустил вперед Виктора и Лену, дождался Панкратова.

— Ты что, опять путаешься?

— Что вы, Тихон Захарович? Вот честное слово...

— Тебе выговора мало? да? Достукаешься — из партии выгоним... Нашел с кем дружбу заводить — с самогонщицей.

— Да я ничего, ей-богу... Сама пристает. Даже стыдно.

— Завтра же из поселка выгоню. Не посмотрю, что работница хорошая... И с тобой то же будет. Герой нашелся. По нему стоющие бабы с ума сходят... Почему не женишься на Рябовой? Чем она тебе не пара?