Чтение онлайн

— Хватит,— оборвал его Виктор.— Не так все это просто, как ты думаешь.

— Потому-то я и не очень стремлюсь думать об этом... Давай, старина, потолкуем о деле... Виделся я с нашим Тихоном, но он, как всегда, встретил меня не очень любезно. Неужели дела действительно так плохи?

— Пока да. Ты, по-моему, напрасно приехал. Конечно, если действительно не думаешь еще раз громить нас в газете.

— Я же сказал, что приехал с другой целью... Будь спокоен, у меня еще не было случая, чтобы вернулся с пустыми руками... Бот это видишь? — Чадов потряс коричневой, в мягкой обложке, записной книжкой.— Сейчас в ней нет ни слова, а через три дня придется доставать новую... Так, старина, и работаем! Давай твои настроения, суждения, сомнения, впечатления — все вываливай сюда... Начнем по порядку — как встретил тебя Тихон?

Он явно рисовался, и Виктор с трудом узнавал его. Раньше Чадов держался в меру смущенно, в меру снисходительно, но всегда тихо и покладисто. Даже десять дней назад он вел себя совершенно иначе, чем сейчас... Такие неожиданные превращения всегда настораживают.

— Как встретил Тихон? — переспросил Виктор.— Хорошо встретил.

— Не густо,— улыбнулся Чадов.— Пойми, мне это очень важно, как все происходило? Может, с той сцепы и начнется мой очерк.

— Да ну тебя! Встретились, как все встречаются... Посидели, выпили, поговорили...

— О чем?

— Обо всем. Можешь записать — даже песни пели, наши, партизанские.

— Любопытно,— воскликнул Чадов, хотя по его лицу было видно, что ему хочется не этого: — Конечно, с нашим Тихоном не очень-то разговоришься. Небось хмурился, мрачнел после каждой рюмки и обо мне, как всегда, говорил только дурное?

— Но ведь и ты о нем говорил далеко не лестные слова, помнишь?

— Помню,— согласился Чадов.— Говорил. Правда, говорил я только тебе. Говорил не в отместку, а потому, что так думаю... Я искренне убежден, что такие вот железобетонные Орлиевы попросту пережили себя... Они не дают ни дышать, ни работать. Под их рукой все становится окаменелым и бездушным.

— Послушай, ты не сводишь с ним личные счеты? За ту характеристику...

— Значит, он тебе рассказал даже про нее,— улыбнулся Чадов. Его глаза как-то странно оживились, словно он наконец докопался до самой сути.— Нет, старина, я не свожу с ним личные счеты... Конечно, он здорово напакостил мне. Но мне грех обижаться на свою судьбу... А с Орлиевым мы на разных полюсах, понимаешь?

— Но вы ведь оба члены партии? Как же понять это? Как же вы можете стоять на разных полюсах? Значит, кто-то из вас настоящий коммунист, а кто-то...

— Я, может, не точно выразился,— поспешно поправился Чадов.— Я хотел сказать, мы на разных флангах... Если представить вот нас всех одной идущей в наступление шеренгой, то мы с Орлиевым вроде бы на разных флангах.

— Обычно фланги взаимодействуют. Где же логика? Не получается что-то...

— Ладно, ладно, снова сдаюсь,— примиряюще усмехнулся Чадов.— Разве тебя, ортодокса, переспоришь? Ну, хватит об этом. Скажи лучше, как встретились вы с Олей Раптуевоп?

Виктор сразу почувствовал, что этот вопрос задан неспроста. Ведь две недели назад, в Петрозаводске, Чадов не позволил себе ни единого намека, он лишь между прочим сообщил, что Рантуева живет в Войттозере. Виктор хорошо помнил свое беспокойное состояние. Он тогда очень страшился продолжения разговора о ней, и вместе с тем хотел узнать об Оле как можно больше и подробнее... Тогда он, кажется, ничем не выдал своего волнения и в душе был благодарен Чадову, когда тот перевел разговор на другое. Теперь-то он видит, что со стороны Чадова это была явная хитрость, и он напрасно поддался на нее... Другой человек прямо и без всяких обиняков спросил бы Виктора, почему у них с Олей все разладилось. Вон Гурышев — совершенно чужой человек, и то первым делом спросил об этом. Но Чадов не такой. Он всегда делает вид, что понимает людей гораздо глубже, чем те понимают самих себя. Такие не могут без таинственной многозначительности... А потом они жалуются на отсутствие друзей...

«Нет, дорогой мой, напрасно ты понизил голос, спрашивая об Оле. Две недели назад ты мог бы на этом купить меня, но сейчас я сам с удовольствием посмотрю, как удивленно расширятся твои столь проницательные и хитрые глаза».

— Ты знаешь, мы встретились просто замечательно,— громко, чтобы его могла слышать и Лена, сказал Виктор,— Оля хороший мастер, ее любят на участке. Мы видимся каждый день, и отношения у нас очень хорошие.

— Великолепно! — по-прежнему вполголоса отозвался Чадов.— Признаюсь, меня это очень смущало в очерке, а вдруг, думаю, прошлое наложило свой отпечаток... Выдумать тут нельзя, а обойти было бы очень трудно.

«Врешь! Не так-то все у тебя просто...» — подумал Виктор и, чувствуя, что взял в разговоре правильный тон, сказал:

— Можешь не беспокоиться... Да говори ты громче, чего ты шепчешься. Больных в доме нет, никому не помешаешь.

— Я боюсь, что наш разговор вновь раздражит Елену Сергеевну,— улыбнулся Чадов.

— Ничего. Не такая уж Лена раздражительная, как ты думаешь... Она все знает и все хорошо понимает.

— Помнишь, я сразу сказал, что у тебя замечательная жена.

2

Щелкнув крышкой портсигара, Чадов закурил, с наслаждением выпустил долгую струю дыма и спокойно посмотрел в глаза Виктору.

— Ты вообще счастливчик. Тебе всегда удивительно везло и в жизни, и в любви.

— Завидуешь? Я это уже слышал от тебя.

— Конечно, кое в чем и завидую,— согласился Чадов.— Но в зависти немного толку. Я понять хочу, почему так получается... Почему там, где другой наверняка запутался бы, может, даже сломал бы голову, у тебя получается легко и просто.

— Послушай, ты, кажется, в чем-то меня подозреваешь?

— А разве тебя можно в чем-либо подозревать? — обезоруживающе улыбнулся Чадов.— По-моему, такие, как ты, выше всяких подозрений... Они всегда до предела откровенны и всегда правы в глазах большинства.

— Ты, как видно, откровенность считаешь чуть ли не пороком,— спросил Виктор, радуясь, что наконец-то Чадов сам раскрыл себя.

— Нет, почему же? Откровенность тоже бывает разная... Помнишь, у Маяковского есть умные строки: «Тот, кто постоянно ясен...» А есть и такие, для которых откровенность не больше не меньше как удобная в жизни маска. Та же самая хитрость наизнанку. Скажу честно — я начинаю не любить людей, кичащихся своей откровенностью. Я начинаю им не верить.

— К какому же разряду ты относишь меня? Судя по твоему отношению, к первому.

— Нет, ты не так-то прост, как кажешься,— многозначительно рассмеялся Чадов.— Я вот и хочу понять, в чем тут дело? Зачем ты хитришь со мной? Охотно допускаю, что ты, как и Орлиев, питаешь ко мне какую-то ничем не объяснимую неприязнь... Но почему же, дьявол вас побери, вы, кичащиеся своей откровенностью, сами хитрите на каждом шагу? Почему? Ты же сам отлично знаешь, что отношения у тебя с Орлиевым далеко не блестящие, что в первый же день вы отчаянно поцапались на виду у людей, а мне, когда я спрашиваю, отвечаешь совсем иное. Я уже не говорю, что в данном случае ты просто обязан был сказать правду. Хотя бы не лично мне, а газете, которую я здесь представляю. Тем более, что у вас был не просто личный спор. Ответь мне, почему ты так сделал?

— Ты знаешь, почему... Ты слишком ненавидишь Ор-лиева, чтобы быть к нему справедливым.

— А ты разве считаешь его правым? Разве не гнусно поступил он с твоими предложениями на совещании.

— Ты знаешь даже это? Когда же ты успел?

— Три часа для газетчика большой срок. Об этом много говорят в поселке. И, не в пример тебе, возмущаются произволом Орлиева. Конечно, возмущаются немногие. Большинство так привыкло к всесилию нашего Тихона, что давно уже молчат... Так же, как и ты...