За что? Моя повесть о самой себе
Шрифт:
Щеки мои горели, глаза блестели, растрепавшиеся волосы бились по плечам. Я слышала шумные возгласы одобрения, восторга – и вдруг… Внезапно над моим ухом прозвучало:
– Боже мой! Да неужели же это ваша девочка, Alexis?
Я увидела на пороге Солнышко с Нелли Роновой. Никогда не забуду я выражения лица моего папы. Мне казалось, что он готов был провалиться сквозь землю от стыда. А в глазах Нелли Роновой отразился такой красноречивый ужас, что мне даже страшно стало за нее.
Солнышко быстро подошел ко мне, нагнулся к моему уху и шепнул сердито:
– Ты сейчас же отправишься домой.
«Вот тебе раз! После такого успеха и вдруг…» Я больно закусила губы, чтобы не расплакаться от жгучего чувства стыда и обиды. Когда я шла мимо Нелли, она сказала:
– Можно ли так воспитывать девочку, Alexis? Это дикарка какая-то, мальчишка! Право, ее следовало бы отдать в институт!
– Да, да! – быстро согласился папа. – Я отдам ее будущей осенью в институт, только надо будет пригласить гувернантку, чтобы ее подготовила.
«Ага! Опять гувернантка… и институт вдобавок… И все из-за этой непрошеной тетушки!»
Противная! Как я ее ненавижу…
Глава IV. Мои добрые феи. – Большая неожиданность. – Катиш
«Черная или белая, толстая или худая будет у меня гувернантка? Маленькая, как карлица, или высокая, как жердь?» Эти вопросы мучили меня всю дорогу от Царского Села до Петербурга, когда мы ехали с тетей Лизой в Николаевский институт [14] , где должны были встретиться с гувернанткой, которую выбрал мне Солнышко. Она, как объяснила мне тетя Лиза с какой-то особенно загадочной и таинственной улыбкой, живет в этом институте.
14
В Николаевский сиротский институт принимались девочки, лишившиеся родителей. Программа преподавания в нем, как и в других женских институтах, была сходна с программами женских гимназий, только упор делался на современные языки.
По словам тети, это строгая старая дева с длинным носом и сердитым голосом. Я заранее уже решила ненавидеть ее. И всю дорогу от Царского я измышляла способы, как бы насолить противной гувернантке, втайне досадуя на Солнышко, что он выбрал мне такую особу.
Приехав в Петербург, прежде чем отправиться в институт, мы заехали отдохнуть и закусить на Николаевскую улицу, где жили мои тети Лина и Уляша.
– Тетя Лина! Тетя Уляша! – воскликнула я, лишь только Матреша, тетина прислуга, открыла нам дверь. – Вы слышали новость? У меня гувернантка будет, и в институт меня отдадут. Это тетя Нелли так посоветовала, Нелли Ронова. Вы знаете ее?
При этом имени все три тети переглянулись с каким-то совершенно не понятным мне выражением. Они сидели втроем в столовой, когда маленькая сероглазая девочка ураганом ворвалась к ним в комнату. Тетя Лина, по своему обыкновению, плела бесконечное кружево на толстой, набитой песком подушке с бесчисленными коклюшками [15] . Крестная, моя любимица Оля, шила что-то у окна, а Юля, или, как я ее называла, Уляша, нарезала колбасу на тарелке маленькими, тоненькими ломтиками.
15
Коклюшка – деревянная катушка с ручкой, на которую наматывали нитку для плетения кружев.
Уляша занималась хозяйством, и весь дом был у нее на руках. Я ее вижу, как сейчас, очень высокую, полуседую, с томным взглядом словно испуганных черных глаз, с безумной приверженностью ко всему таинственному. Милая Уляша! Она, сама того не замечая, поддерживала во мне, ребенке, ту же любовь ко всему сверхъестественному, которая жила в ее душе. Она единственная из теток знала историю Женщины в сером, являвшейся мне в трудные моменты моей жизни…
– Гувернантка? – спросила Линуша, и ее полные щеки запрыгали от внутреннего смеха. – Да мы давно знаем твою гувернантку!
– Она старая? – спросила я, вся сгорая от нетерпения. – Не правда ли, Лина?
– Ужасно! – расхохоталась Линуша. – Совсем ветхозаветная, уверяю тебя!
– И нос у нее крюком, как у птицы, – добавила Оля.
– И глаза выпуклые, как у совы! – присовокупила тетя Лина.
– Оставьте! Зачем вы пугаете девочку? Она и без того нервна и впечатлительна без меры, – произнесла с укором Уляша.
– Пойдем лучше прибирать на туалетном столике, Лидюша! – предложила она мне.
Ах, этот туалетный столик! Чего-чего только там не было! И изящные коробочки, оклеенные раковинами, и фарфоровые пастух и пастушка, и костяная ручка на палке, которая употреблялась нашей прабабушкой, чтобы чесать спину, и «монашки»… Они-то интересовали меня больше всего.
«Монашками» мы с Уляшей называли благовонные угольки, употребляемые для окуривания комнат. Я их очень любила, они так хорошо пахли. Тетя зажгла их и поставила на пепельницу. Я смотрела, как медленно таяли они под влиянием пожирающего их огонька.
Тетя Уляша тем временем говорила:
– Не огорчайся, что тебя отдадут в институт, девочка. Там тебе не будет скучно. Там ты будешь расти среди подруг-сверстниц. Это гораздо веселее, чем быть всегда дома и играть, и учиться одной. Вместе гулять будете, заниматься…
Действительно недурно, если все получится так, как говорит Уляша, но… Вот одно скверно: гувернантка. Кому приятно, спрашивается, иметь гувернантку – старую деву с крючковатым носом и совиными глазами? Я уже готова была поподробнее расспросить о ней тетю Уляшу, но тут появилась на пороге тетя Лиза и сказала, что нам пора ехать.
Мы отправились. От Николаевской улицы до набережной Фонтанки, где находился институт и где обреталось это чудовище – гувернантка, – я непрестанно думала о ней: так она захватила мое воображение. На мои расспросы, обращенные чуть ли не в сотый раз к тете Лизе о том, какая она, та отвечала со значительной таинственной улыбкой:
– Стара… желчна… резка и сердита…
Когда мы подъехали к большому красному зданию на Фонтанке, на котором значилась надпись «Николаевский институт», я уже ненавидела неведомую гувернантку гораздо больше Нелли Роновой.
– Барышни в саду! – проговорил открывший нам дверь швейцар, которого я приняла за очень важную фигуру и, наверное, сделала бы ему реверанс, если бы тетя Лиза не удержала меня.
Он повел нас по длинному коридору с высокими окнами куда-то в самый конец его, где за стеклянной дверью зеленели деревья и целый рой крошечных существ носился, подобно бабочкам, по большой садовой площадке. Едва мы с тетей Лизой сошли по каменным ступеням на усыпанную желтым песком эспланаду [16] , крошечные девочки окружили нас.
16
Эспланада – площадь перед большим зданием.
– Новенькая! Медамочки [17] , новенькая! – пищали они тоненькими голосками.
– Нет, не новенькая, – улыбаясь им, отвечала тетя, – мы здесь по делу… А вот не скажете ли нам, где находятся пепиньерки?
– На последней аллее! На последней аллее пепиньерки! – затрещали девочки все разом, совсем оглушив нас.
Я не могла удержаться, чтобы не спросить тетю, что это такое – «пепиньерки». Она объяснила мне, что это воспитанницы, уже окончившие институт и остающиеся в нем для того, чтобы подготовиться и стать учительницами.
17
Медамочки (от франц. mesdames – «дамы») – здесь: девочки.