Чтение онлайн

Оргия продолжалась до утра.

Но утром веселое общество спугнули. Приехали адъютанты государя – приготовить для императорской квартиры помещение. Когда адъютант государя, полковник Михайловский – Данилевский, вошел к Блюхеру, прусский фельдмаршал хотел быть любезным, но его язык заплетался, и он едва стоял на ногах…

После сражения при Ла – Ротьере Наполеон отступил сперва к Труа, а потом к Ножану; союзные армии двигались за ним. Их главная квартира расположилась в Труа, и город тотчас наполнился дипломатами больших и малых дворов, экс – министрами княжеств и герцогств, едва заметных на картах Европы, и толпою» лучших патриотов Франции», верноподданных его величества короля Людовика XVIII, эмиссарами и агентами этого самозваного короля и его брата герцога д'Артуа, успевшего за двадцать лет бродяжничества по Европе и пресмыкательства при чужих дворах обратиться почти в авантюриста. Как вышедшие из могилы призраки мрачного прошлого, казавшегося теперь бесконечно далеким, окруженные такими же живыми мертвецами, как сами, они стояли на рубеже проклявшей их Франции. Ничего не забывшие и ничему не научившиеся, они предъявляли права на наследие их несчастного брата, тайными врагами которого были при его жизни и которого покинули в минуту опасности, и опозоренной их гнусными памфлетами еще более несчастной королевы… С самого вступления союзных армий во Францию их приспешники, как шакалы, чуя добычу, следовали за главной квартирой. Они обивали пороги приемных королей и императоров, военачальников и дипломатов, хлопоча о» святом» деле Бурбонов», разжигая ненависть к» забывшей свой долг» Франции и распространяя бесстыдные памфлеты, от которых приходил в восторг их король, о Бонапарте, его матери, сестрах и братьях… Среди этих достойных слуг Бурбонов был огромный выбор людей всяких назначений, начиная с каких-нибудь Монморанси, Ноайль, Монтескью, принятых при всех дворах, и кончая подонками парижских трущоб, наемными убийцами, питомцами галер… Как редкое явление, попадались среди них люди высокого благородства, странно живущие душою в эпохе Людовиков. Словно жизнь и история остановились для них в роковой для них день 14 июля 1789 года, когда пала твердыня Бастилии – символ старого режима…

Маркиз д'Арвильи, постоянный гость петербургских великосветских салонов, тоже поспешил приехать в главную квартиру, лишь только до Петербурга дошла весть, что война переносится на берега Рейна. Его влекло и желание увидеть родную землю, и тайная надежда встретиться с сыном, и мечта увидеть на престоле Бурбонов, от чего он ожидал великих благ, в виде возврата конфискованных еще директорией родовых земель.

У члена муниципалитета города Труа господина де Брольи, по случаю приезда из Парижа влиятельных роялистов, собралось общество людей, преданных делу Бурбонов. Сам де Брольи, высокий и представительный пожилой человек, имел довольно темное прошлое. Во времена консульства он навлек на себя подозрения в участии в заговоре против первого консула, но сумел увернуться благодаря поддержке министра полиции Фуше, ныне герцога Отрантского, с кем он делил его позорную молодость. При империи де Брольи выказывал себя самым пламенным сторонником императора, а со времени похода в Россию сблизился с роялистами, в рядах которых нашел и Фуше, и многих других старых знакомых.

У де Брольи собрались некоторые окрестные дворяне, Д'Арвильи и двое неизвестных, только что прибывших из Парижа. Никто не знал их. Де Брольи, знакомя с ними, просто говорил: «Уполномоченные из Парижа», – причем одного называл бароном, другого – шевалье. Потихоньку де Брольи говорил своим гостям, что эти лица приехали в главную квартиру для очень важных и тайных переговоров с Меттернихом и графом Нессельроде. Один из них, барон, видимо, наиболее влиятельный, имел вид дворянина и держался с достоинством. Другой же, шевалье, тщедушный, с острым лицом и бегающими беспокойными глазами, производил отталкивающее впечатление. Что-то хищное и лукавое виделось в его лице висельника.

Этот шевалье все больше сидел в углу, прислушиваясь и подозрительно всматриваясь в присутствующих. Барон слушал равнодушно, с легкой улыбкой на губах.

Злобой дня служил вчерашний прием императором группы роялистов во главе с де Брольи.

Маленький, толстый виконт де Сомбре, местный незначительный дворянин, с жаром говорил:

– Русский император, можно себе вообразить, нисколько не сочувствует, законным королям Франции. Я, признаться, ожидал иного. И, наконец, он просто был не любезен к нам. Когда я начал говорить о великом деле…

– Виноват, начал говорить я, – прервал его де Брольи.

– Но ведь я тоже говорил, – обиженно заметил Сомбре и продолжал. – Представьте себе, русский император прервал нас словами: «Я не преследую никаких династических целей, – это дело самих французов. И притом, прежде чем говорить о Бурбонах, надо свергнуть Наполеона, а этого еще нет». Клянусь Богом, это его собственные слова.

Де Брольи пожал плечами.

– В настоящее время, – начал он, – русский император не на стороне Бурбонов.

– Да, – заметил д'Арвильи, – меня поразили слова, сказанные им барону Жомини. Вам известно, что во избежание возможных недоразумений, когда недавние враги стали в ряды наших армий и произошла путаница, австрийцы стреляли в баварцев, русские в саксонцев и так далее, было приказано всем союзникам носить на рукаве белую перевязь. Так вот барон Жомини позволил сказать императору, что это приказание принято как сочувствие к Бурбонам, так как белый цвет – цвет Бурбонов. Если бы вы видели пренебрежительно – удивленное выражение Лица Александра, когда он сухо сказал Жомини: «Но какое мне дело до Бурбонов!» – то вы бы поняли, что со стороны русского императора поддержки ожидать нечего. Если он свергнет Наполеона, династический вопрос будет решен согласно воле народа.

Барон, молча слушавший, вдруг встал и громко сказал:

– В таком случае он должен узнать, что это воля народа, и он узнает это. Наполеон погиб. Король неаполитанский Мюрат отрекся от него и уже двинулся со своей армией на соединение с австрийскими войсками. В Париже тлеет бунт, монсеньор, брат короля, посетил Франшконте и Бургонь, находя везде сочувствие и поддержку. Голос народа требует возвращения своего короля, и все это узнает император Александр. Я не могу сказать сейчас более.

– Пока жив корсиканец, ни за что нельзя поручиться, – раздался из угла голос шевалье.

– Но нельзя же его казнить! – воскликнул д'Арвильи.

– Но можно просто убить, – отозвался шевалье.

Странное жуткое молчание последовало за этими словами. Словно тайный ужас сковал языки и сердца при мысли об убийстве того, кто четырнадцать лет был владыкою Франции, еще не сверженный, еще грозный, хотя и побежденный…

Барон прервал это молчание.

– В этом нет надобности, – спокойно сказал он. – Поверьте, у нас есть в распоряжении другие могущественные средства. Вам известно, – продолжал он, – что я приехал сюда с особой миссией. Я должен повидать Меттерниха и Нессельроде. Быть может, я буду принят самим императором. Вас же я прошу продолжать вашу деятельность. Влиять, где возможно. И верьте в близкую победу.

Барон поклонился и сел.

Казалось, его слова очень ободрили приунывших верноподданных. За ужином было очень оживленно. Тосты сменялись тостами, и наконец восторженное настроение дошло до того, что можно было подумать, что назавтра уже назначено торжественное коронование французского короля Людовика XVIII в соборе Notre Dam de Paris.

Когда ушли восторженно настроенные гости и хозяин остался только с парижскими друзьями, барон со смехом сказал:

– Ну, де Брольи, эти господа, кажется, умеют только кричать. Положим, и это может пригодиться.

Де Брольи махнул рукой.

– Только д'Арвильи имеет значение благодаря своим связям при русском дворе, – ответил он. – Он полезен тем, что держит нас в курсе настроений главной квартиры. Но скажите, Витролль, толком, как обстоят дела и с чем вы приехали, и как вы ухитрились приехать?

– Мне ничего не стоило получить пропуск, – ответил, усмехаясь, Витролль, – даже от самого короля Иосифа через нашего друга, его камергера Жокруа. Мобрейль, – он кивнул головой в сторону шевалье, – ехал в качестве моего камердинера.

Де Брольи кинул на шевалье взгляд и невольно подумал, что лакейская ливрея была ему очень к лицу, хотя внутренно сознался, что не рискнул бы нанять себе лакея с такой физиономией.

У Витролля тоже было богатое прошлое. Этот дворянин из Дофине, промотавшийся в свое время и разорившийся, тоже участвовал в покушении Кадудаля на жизнь первого консула, но спас себя и снискал благоволение, скомпрометировав доносом Моро, как якобы тоже участника заговора. Не переставая служить Бурбонам, он недурно устроился при империи, сохранил дружбу Фуше, стал близким к Талейрану человеком, получил титул барона империи и теплое местечко инспектора казенных ферм. Что касается его спутника, шевалье Мобрейля, то среди всего этого подозрительного сброда он считался драгоценным человеком для самых гнусных поручений. Шпионаж, пасквиль, анонимный донос, тайное преступление – это была сфера его деятельности. Даже такие люди, как Витролль, относились к нему с некоторым презрением.