Чтение онлайн

И мы дружно родили договорчик, в котором было сказано, что если до 16 часов такого-то числа куча строительного мусора будет ликвидирована, полк никакой платы не взимает; если же кучи к установленному сроку не исчезнут, оплата будет произведена вдвойне, по расценкам КЭЧ. Мы ударили по рукам и, забрав каждый по экземпляру договора, разошлись. Высланная разведка доложила, что председатель кооператива любил спорить серьезно. Уже через час к месту баталии прибыл экскаватор, еще через час - бульдозер, почти одновременно с ним четыре КамАЗа выстроились, как "Мессеры", вкруг, и работа закипела. К концу второго дня строительная площадка была очищена, спорщик-председатель не поленился завезти не менее полумашины песка и демонстративно ее посыпать. Все его действия мне систематически докладывались, но когда он прибыл констатировать факт выигрыша спора, я прикинулся страшно удивленным. Прибыв на площадку, я выразил восхищение его организаторскими способностями, посокрушался, что так бездарно проиграл спор, вернул ему второй экземпляр договора. По-видимому, я был достаточно искренним, потому что председатель проявил максимальное великодушие. Достал из дипломата бутылку коньяка и предложил выпить за тех, кто живет спором. Мы ее выпили, вернувшись ко мне в кабинет, и расстались, каждый довольный по-своему. Был вечер седьмого дня. Я помчался к начальнику УИРа. Звали его Николай Николаевич, фамилию, к сожалению, забыл. Оказался он глубокопорядочным, толковым и знающим свое дело человеком, как выяснилось впоследствии. Мы с ним плодотворно работали. Начальник УИРа был на месте. "Поехали принимать строительную площадку и заактируем это дело", - сказал я. "Какую площадку? И откуда ты упал?" - "Поехали, поехали!" Николай Николаевич перешел на официальный тон: "Товарищ майор, вы из меня дурака не делайте!" "Товарищ полковник, я без дураков. Поехали!" Прибыв на площадку, Николай Николаевич, покряхтывая, обошел ее вдоль и поперек, полюбовался демонстративно насыпанным песочком, протянул мне руку: "Все, майор, строю для тебя. Не часто бывает!" И дом пошел! Это был конец ноября.

А теперь необходимо вернуться к событиям двухмесячной давности. 1 октября в полк с проверкой прибыл командир дивизии Ф. И. Сердечный. Жестокая это была проверка. Комдив и некоторые офицеры управления дивизии откровенно пинали полк. Да, честно говоря, и было за что! Выяснилось, что полк умеет стрелять громко и часто, но отнюдь не метко. Преодолевать препятствия на танкодроме могли далеко не все и далеко не каждое. Техника постоянно ломалась. Вооружение выходило из строя. Ноги к перекладине не подносились, ну и так далее... Запомнилось состояние потрясающей унизительности, когда командир дивизии, вдоволь поиздевавшись, наконец с множественными оговорками (скидка на молодость командира полка, скидка на его пролетарское происхождение, ввиду того, что полк убывает на парад, и в надежде на то, что он когда-то перестанет быть захудалым) вывел полку тройку. 10 октября полк убыл на парад. Этот первый парад (а всего я участвовал в пяти: в двух - в качестве командира пешего полка ВДВ, в трех - будучи командиром дивизии) запомнился мне надолго и позволил сделать ряд интересных наблюдений. Отправленная ранее тыловая группа подготовила палатки для размещения полка, столовую и другие объекты. Необходимо было вдохнуть во все это жизнь, привнести в нее порядок и уют.

Надо сказать, что парадная площадка - это 10-тысячное скопление представителей самых разных видов и родов вооруженных сил, несколько сотен единиц самой разнообразной техники.

Это общежития, парки, склады, стоянки, столовые. Все прибывают на парадную площадку со своими привычками, взглядами, понятиями о порядке, и удержать в узде эту разношерстную орду может только сильный, волевой и жесткий человек.

Начальник гарнизона парадной площадки генерал-майор Бельтюков - его, к сожалению, уже нет в живых - был именно такой. Маленького роста, коренастый, но нисколько не толстый. Лобастое, квадратное лицо, пенсне а-ля Берия. Он был воплощением энергии, деловитости, распорядительности и жесткости, порой переходящей в жестокость. На ежедневно проводимых совещаниях генерал Бельтюков мог разделать под орех любого командира части, не утруждая себя выбором выражений. В то же время, когда на тренировке появлялся командующий округом, кто-то из заместителей министра или сам министр обороны, неизменно следовал доклад: "Все без исключения офицеры - молодцы, стараются, являют собой образец исполнения служебного долга". Дед никогда, никому, ни на кого не жаловался, а драл сам по-отечески. Может, это кому-то покажется странным, но это очень ценное и важное качество начальника. На парадной площадке, при систематическом посещении ее министром обороны и его заместителями, очень легко было слететь с должности или вообще вылететь из армии. Поэтому вот такая манера поведения Бельтюкова всем без исключения импонировала. Все знали, что если пролетел - свое получишь сполна и круто, но вождь парадной площадки тебя никогда не сдаст. Поэтому, обижаясь на него по мелочам, ему прощали любые выходки. В первые три дня главным героем на каждом совещании был я. Все у меня было плохо, все не так. Особенно потрясающие доклады о катастрофическом состоянии противопожарной охраны в полку делал начальник этой самой охраны майор Соболь. Вышел я из положения совершенно неожиданным образом. Надо сказать, что практика совещаний была такова: первые десять пятнадцать минут начальник штаба парадного расчета доводил общие указания и распоряжения, потом в зал совещаний стремительно врывался Бельтюков. "Товарищи офицеры!" Появление начальника гарнизона сопровождалось, как правило, демонстрацией какого-нибудь уникального образчика "гомо сапиенс" или до предела изуродованного предмета снаряжения. Разминка начиналась с команды: "Заводи!" или "Заноси!"

На этот раз последовало: "Заводи", и комендант парадной площадки представил на всеобщее обозрение курсанта военно-морского училища. Роста в курсанте было где-то метра под два, но чтобы всем было ясно, о чем речь, Бельтюков приказал: "Залазь на стол!" Курсант залез и как атлант взвалил потолок на плечи. При таком росте размер обуви у него был никак не меньше сорок пятого, но во что он был обут и был ли обут вообще, осталось для всех тайною. Потому что, согласно морскому обычаю, брюки у него были клеш, в данном случае это был какой-то суперклеш, ибо ширина штанин у самой земли была примерно пятьдесят и под этой "запорожной роскошью" начисто терялась предполагаемая обувка. Последовал бурный комментарий к такому изощренно-злостному нарушению формы одежды. Бельтюков имел привычку по ходу разбирательства втыкать в кого-нибудь указующий перст и спрашивать: "Что ты думаешь по этому поводу?" На сей раз перст воткнулся в меня. Я доложил: "Великий Суворов сказал: "Чем выше чердак, тем больше хламу". Напомню, что Бельтюков роста от силы 162 см. Он онемел: "Как, как ты сказал?"

–  Да не я, а великий Суворов: "Чем выше чердак, тем больше хламу".

С.тех пор как отрезало. Даже когда я действительно в чем-то был виноват, разбор генерал Бельтюков делал почти нежно, поглядывая снизу вверх на мои 185 см, иронично поблескивая очками, вопрошал: "Так что там сказал великий Суворов?"

Парад, точнее, подготовка к нему - это прежде всего тяжелый труд. В любую погоду, несмотря ни на что, надо превратить большую массу по-разному подготовленных в зависимости от срока службы солдат в монолитную, мощную молодецкую колонну, где все - голос в голос, волос в волос, ствол в ствол. Только такая колонна впечатляет и вызывает восхищение. Научить шеренгу, в которой 22 человека, красиво и слаженно ходить - задача повышенной категории сложности, особенно вначале, когда шеренги извиваются, как змеи; стволы автоматов, несмотря на все объяснения, торчат в разные стороны; левый фланг относительно правого заносит на расстояние до 2,5 метров в ту или иную сторону, вперед или назад. И каждому надо поставить подбородок, носок, ствол, локоть. Добиться одноообразия и монолитности, пустить по две, по три, потом по пять и, наконец, по десять шеренг. Это все на простом понятном человеческом фоне: участвовать в параде хотят все, а вот систематически тренироваться - ну, только о-о-очень сознательные. Существует целая система маленьких тайн, хитростей, стимулов с целью понудить солдат заниматься сознательно и старательно. Это вручение непосредственно после занятий лучшим шеренгам билетов в престижные кинотеатры и концертные залы, это и флажки на автоматы, это и ежедневный пятикилограммовый кулек конфет лучшей шеренге одного и другого батальона. Это и методически грамотная подначка старшин старших шеренг, когда доведенный до отчаяния снисходительными насмешками старшина начинал своей волей дополнительные занятия и сплошь и рядом если уж и не попадал в лучшие, то, по крайней мере, однозначно уходил из худших. Это и ежедневный чай с бутербродами, это и эпизодически, спонтанно осуществляемые совместные тренировки с "тысячетрубным оркестром". Это и фильмы, концерты, встречи на самой парадной площадке. Это и многочисленные смотры-конкурсы на лучшую "коробку", лучшую песню, лучшую ленинскую комнату, комнату хранения оружия, с вручением призов; и, соответственно, антистимулы - худшие шеренги скребут территорию, метут, драят, носят. В общем-то, надо сказать, что, несмотря на напряженность и занятость, разборы и разносы, обстановка на протяжении всей подготовки к параду царит деловая и в то же время предпраздничная. Подготовка к параду сама по себе отнюдь не монотонна, а на этом фоне есть ряд пиков напряжения - это две ночные тренировки на Красной площади и генеральная репетиция. Эти пики подготовки требуют всех физических и моральных сил. Все предшествующие фрагментарные наработки надлежит слить воедино и продемонстрировать, что ты отнюдь не даром, как выражались некоторые, "белый хлеб жрешь и одним воздухом с Политбюро дышишь". На таких тренировках присутствует министр обороны, все его заместители: главкомы видов вооруженных сил, командующий ВДВ, начальники главных и центральных управлений. Каждый гордится своими и хочет, чтобы его войско прошло как можно лучше. Возникает соревновательность,

задор и азарт между ними. Это передается войскам. Подготовка и участие в параде, какие бы кто ни вешал на них ярлыки, есть явление не рядовое, праздничное, возвышенное, способствующее сплочению людей, проявлению их самых лучших душевных качеств, выработки у них воли, коллективизма, ответственности за одно большое общее дело.

И вот наступил день парада. Здесь мне сразу вспомнился А. И. Куприн, его совершенно замечательные строчки, написанные более ста лет назад: "Строевой смотр в полку был назначен в 13 часов дня, капитан Слива вывел роту на плац в 6 часов утра и с ужасом увидел, что полк уже стоит". Подъем в 4 утра, завтрак в полпятого, выезд по графику в интервале 5 - 5.30. В 6 часов ты на месте, на подступах к Красной площади, и тебе с полком предстоит мило провести четыре часа времени в осенне-зимнюю погоду на свежем воздухе. С учетом наглаженности и надраенности, с одной стороны, и торжественности предстоящего действа - с другой, какие-либо резкие массовые движения исключены. Можно чинно и благовоспитанно прохаживаться, в крайнем случае, можно "зайчиком" попрыгать. Здесь уместно вспомнить, что, в соответствии с традицией, на параде две части - полк ВДВ и полк морской пехоты, ходят раздетыми: берет соответствующего цвета, тельняшка, укороченные сапоги и, как ни изощряйся, поддевая под китель ватную безрукавку, все равно, мягко выражаясь, прохладно. Здесь нужен определенный аутотренинг и опять же маленькие хитрости: самая распространенная - перцовый пластырь на подошвах. Голь на выдумки хитра.

Моим любимым развлечением на тренировках было в перерыве подойти в кителе к одетым в шинели, укрывшимся за каким-нибудь стендом от ветра, курящим офицерам и предложить: "Хорошо бы сейчас, мужички, по кружечке холодного пивка!" Мой вид в сочетании с предложением вызывал инстинктивный озноб: "Пошел бы ты со своим пивом!"...

...К 9 часам, предъявив пропуска, командиры втянули колонны на Красную площадь.

Остался самый мучительный час. С одной стороны, нельзя дать солдатам застыть, с другой стороны, нельзя на главной площади страны, за считанные минуты до начала парада, неприлично резво прыгать. Перебились. Степенно так поворачиваясь налево, направо, кругом, бессчетное количество раз приподнимаясь на носки. Тут подстегнуло и в какой-то степени согрело еще одно обстоятельство. В соседней с нами колонне академии имени Жуковского, не выдержав напряжения, упали в обморок два офицера. Их заменили на запасных. Навернулась мысль: "Не хватало мне еще такого позора!" Пришлось забыть про приличия, заставить подчиненных резко двигаться, рассказывать разные веселые, не относящиеся к делу истории, снимая тем самым растущее напряжение. Выстояли. Команда, объезд строя министром обороны, речь министра, команда, пошли. При повороте налево у Исторического музея нажал кнопку секундомера. На прямых ногах, как-то удивительно легко прошел мимо трибуны Мавзолея, слыша позади единый, как метроном, топот "подзвоненных" сапог, спиной чувствуя, что идут уверенно, идут здорово. Ушел вправо, пропуская строй вперед. Кнопка секундомера: стоп! Предъявив пропуск, прошел на площадку разбора перед Мавзолеем.

Мимо трибуны нескончаемой рекой величественно плыла техника. Прошли последние четыре уазика, краткий разбор. "Спасибо" и "Молодцы!" - от министра обороны, поздравление с праздником и пожелание счастливого пути. Я поспешил к колонне, ибо времени было 10.45, а в 16.50 мне надлежало со всем полком, оставив тыловую группу, сидеть в поезде. На Васильевском спуске достал секундомер. От поворота до "вольно" - 32 секунды. Появилось ощущение какого-то дикого несоответствия всей громадности проделанной работы, затраченных средств, количества привлеченных людей, нервотрепки этой половинке минуты. Я стряхнул с себя это ощущение как наваждение и поспешил к полку. Прибыв с колонной на парадную площадку, в который уже раз в своей армейской службе убедился, что праздник для офицера - что для лошади свадьба: морда в цветах, а зад в мыле. В считанные часы надлежало сдать 400 стволов оружия, парадную форму, комплекты знаков, душегрейки, рассчитаться с постельным бельем и прочее, и прочее, и прочее... При этом каждый солдат норовил оставить себе какой-нибудь сувенир на память о параде. Еще несколько часов назад монолитное войско на какое-то непродолжительное время превратилось в толпу мелких жуликов, что-то утаивающих, что-то на что-то меняющих. Это быстро кончилось. Понимание этого момента пришло ко мне позже. Это была своеобразная психологическая разрядка, спад долго аккумулируемого напряжения, своеобразный, несколько затянувшийся вздох облегчения. Да и по сравнению с громадьем вложенных в парад средств утаенный солдатом в качестве сувенира знак - мелочь, о которой не стоит говорить. В 24 часа московского времени полк высадился на вокзале города Костромы и в сопровождении оркестра проследовал стройной колонной в военный городок.

Праздник кончился. Опять наступили трудовые будни. Энергично менялось бытие, не менее энергично вместе с ним менялось сознание. Все больше и больше людей охватывало очень нормальное человеческое желание - сделать так, чтобы вокруг тебя было красиво, уютно. Превратить расположение роты, каждое ее помещение в место, куда было бы приятно войти, где бы все радовало и успокаивало глаз. Уйти от слова "казарма" в худшем понимании этого слова.

В марте полку предстояло участвовать в дивизионных учениях с десантированием. Я, по молодости и по неопытности, решил, что времени у меня предостаточно, да и, честно говоря, методологию этой подготовки представлял достаточно поверхностно и продолжал увлеченно заниматься решением бытовых вопросов. Но тут командир дивизии объяснил мне практически, что я не прав, продемонстрировал, что щука существует в реке, чтобы карась не дремал и не увлекался. 21 января полк был поднят по учебной тревоге с выходом сначала в плановые, а потом во вновь назначенные районы, что называется, со всеми потрохами. Эта тревога была фрагментом плана командира дивизии по подготовке дивизии к учению. Если с первой частью задачи (выводом техники, вооружения, запасов материальных средств из парка, со складов и построением колонны вне военного городка) я справился, как мне кажется, сносно, то, когда начался марш, я горько пожалел, что не упредил командира дивизии, самостоятельно проведя цикл тренировок. Колонны рвались и непомерно вытягивались, машины буксовали, парили, дымили, глохли. Систематически пропадала связь, а с ней и управление. Вспоминать все душераздирающие подробности из жизни кроликов что-то не хочется. Достаточно двух эпизодов.

Родная полковая инженерная техника на марше вся поголовно вымерла на первых же километрах. Посему колонные пути во вновь назначенных районах, в глубоком - до шестидесяти сантиметров - снегу, чистил мне мужик на "Кировце" с лопатой, наспех поднятый и героически продержавшийся с нами без сна и отдыха более суток, исключительно благодаря спирту, который подносил ему с темпом 50 граммов в час начпрод. Комдив ехидно рекомендовал поставить ему поясной памятник перед штабом полка, так, как есть в натуре: шапка, в которой по странному обычаю российских мужиков из глубинки одно ухо торчит вверх, другое - вниз, телогрейка, под ней рубаха с разорванным воротом, на голой груди нательный крест, в правой руке стакан, а левая делает отрицательный жест против закуски. Ехидничать-то комдив ехидничал, но если говорить по большому счету, то усилиями таких вот мужиков, совестливых, расхристанных и безымянных, Россия и выиграла все свои войны. Хороший был мужик.

И второй эпизод, когда ценой неимоверных усилий я наконец собрал полк в район и за много часов впервые присел буквально на три минуты - выпить кружку чая, - на меня свалился комдив. Застань он меня в любом другом месте, возможно, удар был бы помягче, но он застал меня именно так: с кружкой в руке, в КУНГе "142-й" радиостанции, только что переведшего дух и на несколько минут расслабившегося.

Разнос был жесточайший. Как мне казалось, к несправедливостям, сопровождающим армейскую службу, я уже привык, но здесь, когда, с одной стороны, я никогда и нигде, включая Афганистан, не проделывал за относительно короткий промежуток времени такую колоссальную по напряжению и нервотрепке работу, а с другой стороны, никогда и нигде не получал за подобную работу столь уничижительной и презрительной оценки, от дикого перепада того, что сделано, и как оно оценено - меня в первый и последний раз в жизни прошибла слеза. К чести полковника Сердечного, он мгновенно сдал назад.