Чтение онлайн

— Какой части казак? — спросил генерал.

— Охотник осетинского дивизиона,— отчеканил. Бабу.

— Охотник! Молодец-герой! Куда же ты спешишь?

— Воевать! На Шипку иду!

Из глубины кареты послышался голос:

— Какой красавец под ним, однако! Спросите, не уступит ли он своего коня?

Офицер наклонился:

— Слушаюсь, Ваше высочество!

Он отвел в сторону Бабу и с нескрываемым восхищением стал рассматривать коня. Бабу это не понравилось, хотя он понял, что в карете сам главнокомандующий и хочет приобрести коня. Бесцеремонность офицера задела его самолюбие.

— Продай коня,— без предисловий сказал офицер.— Его императорское высочество купит. Сколько ты желаешь за него?

— Нэ продаю!

Офицер удивился и даже отступил:

— Как? Главнокомандующий...

— Нэт! Нэ хочу!

В карете слышали этот разговор и засмеялись. Офицер, смутившись, поспешно оглянулся.

— Голубчик, не горячись, под тобой убьют коня, и деньги пропадут,— сказал генерал.— Уступи, добрый молодец, коня своему главнокомандующему.

И Бабу смягчился; в самом деле, зачем ему рисковать.

— Хорошо, сто полуимпериалов!

— О, это многовато,— воскликнул офицер.

И снова в разговор вмешался генерал.

— Не торопитесь, голубчик. Возьмите деньги и уплатите,— голос генерала звучал повелительно.

Офицер отсчитал Бабу сто полуимпериалов золотом, и конь перешел к главнокомандующему. В последнюю минуту Бабу не выдержал и обнял коня за шею. Но офицер отстранил его, и Бабу с презрением посмотрел на него, словно тот был виноват в том, что он расстается с конем.

Захлопнулась дверь кареты, офицер передал коня казаку, а Бабу остался на дороге. Вдруг он сорвался с места и побежал по дороге вслед за каретой.

— Стой! Эй, стой!

Но разве его могли услышать?..

Пластуны задержали Бабу и привели к старшему наряда, усатому, заросшему щетиной унтер-офицеру. Тот подозрительно оглядел Бабу и строго спросил, кто он и чего ради оказался перед позициями. А Бабу, счастливый оттого, что пробрался на Шипку, стоял и улыбался. Это вывело унтер-офицера из себя. И все ,же Бабу не спеша снял с плеч бурку, бросил к ногам, потом распахнул полушубок, и пластуны переглянулись: на груди Бабу сверкнули ордена.

— Ишь ты, Георгия имеет!

Бабу понял, что произвел впечатление, и попросил отвести его к генералу, которому он желал сообщить нечто важное.

В штабе Радецкого он коротко рассказал о себе дежурному адъютанту и положил перед ним свидетельство Сербского военного Министерства.

Выслушав Бабу, офицер ответил, что незачем тревожить генерала, и дал письменное распоряжение командиру пластунов зачислить урядника Кониева на все виды довольствия.

Так Бабу попал под начало к тому же унтер-офицеру, что сопровождал его в штаб.

Не успели они вернуться на позицию, как турецкая батарея открыла огонь.

— Ишь, как тебя приветствуют, басурманы проклятые,— пробасил унтер.

Стреляли с высоты св. Николая. Снаряды ложились, не причиняя урона русским.

... С тех пор прошло много дней. На Шипке вьюжило день и ночь. А когда прояснялось небо, турки палили со всех орудий и наступали на позиции цепь за цепью, зверея оттого, что не могут сломить сопротивление русских.

И чем злее были морозы и яростнее атаки неприятеля, тем упорнее оборонялись защитники Шипки. Они в бою забывали о голоде, сне.

3

В тумане передвигались, выставив вперед руки, переговариваясь вполголоса. Люди радовались наступившей передышке и возможности отдохнуть. Солдаты, гремя котелками, собирались группами, садились в кружок у огня и обжигались кипятком, балагурили.

Тепло расслабляло их, и они, забыв о турках, извлекали кисеты, дружно дымили турецким табаком. В огонь подкладывали экономно из запасенных днем сучьев. Бабу сидел на снегу, подложив под себя бурку, а шапку натянув на лоб.

— Эх, теперь бы домой, да на печь взобраться, выдрыхнуться.

— Ишь, чего захотел!

— Господа, не желаете в баньку?

— В гости бы к болгарам податься...

— Да чего там... Вот нас встречали болгары, словно князей,— проговорил усатый унтер.

— А может, ты и есть князь? — хихикал сосед унтера, пластун, с длинным птичьим носом.

Засмеялись беззлобно, но унтер не смутился; он сидел на пустом ранце, расставив ноги.

— Так вот, вошли, значит, мы в Тырново, а нам навстречу валит само духовенство, а за ними болгары, тьма-тьмущая... Да с цветами, кувшинами... Мда! Еще бы разок туда!

— А дальше?

— Дальше, браток, воевали... Небось, не к теще на блины спешили!

— Тю, воевали! Да турок от нас драпал, не чуя ног...

Унтер скосил взгляд на соседа-пластуна.

— Драпал!.. Значит, в отряде Гурко я был поначалу. Ну вот. Перевалили мы хребет да покатили к Казанлыку. Ну, идем, значит, и тут ба-бах... Глядим — турки. Тут нам команда дадена была развернуться в боевой порядок. Развернулись, значит, перекрестились да вперед — арш! Ух и палили, ух и палили турки. А потом мы как ринулись, как навалились на него, да как сбили его, и покатился он. Ну и погоняли его по оврагам! Убитых было — мать честная!, а раненых еще боле. А все почему? У нас в цепи стрелки были что надо. Турок бежит, ему прицелиться некогда, и в небо палит. А жара страшная... Добежали, значит, мы до Казанлыка ихнего...

— Не ихнего, а болгарское оно,— вставил сосед-пластун.

— Ну вот, добежали, выходит, мы до Казанлыка и остановились. В город не вошли, а ну, как ловушка нам уготовлена? Послали узнать, чего там и как? Эх, мать честная, как повалили к нам болгары, чуть не задушили, все обнимают, целуют... За тот раз на всю жизнь нацеловался!

— Небось, все к девкам лез,— хихикнул все тот же пластун.

— А то! — поддержали шутку!

— Ишь, исцелованный...

Накрутил унтер ус на палец, покачал головой, а глаза смеются.

— У ратуши, значит, батальон турков ждет нас, умоляет взять в плен. Взяли, чего там... А народ все валит да несут хлеба, сыру, молока, вина... Потом, глядим, коней под седлами нам подвели, просят: «Возьмите себе, это турки оставили». Мне, значит, гнедой попался с красным чепраком. Такой норовистый, все укусить хотел... Вот, брат, было дело, как князей каких встречали. У каждого дома останавливают, мужчины вином потчуют, а бабы вареньем. Ну, а девки, как положено, цветы нам дарят... Эх, а красавиц в Казанлыке сколько! Бабы больше в платьях, а молодки в шароварах шелковых... Командир видит такое дело и повел нас в чисто поле. Стали, значит, бивуаком у города, а болгары туда... Ну и пожили мы тогда!