Чтение онлайн

Ильяс знает, куда метить. Ага, кажется, Ерофей. Что, допрыгался, приятель? Где же Алхас? Где Шеретлуков?

Бандиты снова залегают, ожесточенно отстреливаются. Вот они сбились за деревьями в кучу. Что это? Кажется, тянут вверх руки, машут белой тряпкой.

«У, трусливые псы…» — Ильяс скрипит зубами: Максим предупредил — сдающихся не трогать. Ствол пулемета зарывается в снег.

До вечера бойцы караульной роты и отряда самообороны прочесывают лес, стаскивают к дороге убитых и раненых, оружие, собирают в землянках трофеи. Ильяс и Максим допрашивают сдавшихся. Почти все налицо, нет Алхаса и двух-трех десятков его дружков.

Кучерявые черные языки, прошитые красными искорками, пляшут сегодня над каждым домом. И ни одному хозяину не приходит в голову запирать ворота. Калитки и двери домов теперь снова нараспашку — заходи, прохожий, днем и ночью, тебе всегда рады. Во всех домах веселье. Но всего веселее там, где гостят красноармейцы. Ильяс радушно угощает Максима. Сам почти ничего не ест — кусок в горло не идет.

— Это наши его упустили, — переживает Ильяс. — Неужели испугались? Или у кого-то рука на «своего» не поднялась?

— Ничего, Ильяс, не горюй, — успокаивает Максим. — Теперь Алхас — ноль без палочки, я о нем и думать перестал. Теперь на очереди Улагай. И здесь без тебя не обойдемся.

— Возьмешь на операцию?

— Если согласишься.

— А твое начальство что скажет?

— Не беспокойся, Ильяс.

Максим засыпает сразу же, как только прикасается к подушке, а Ильясу не спится. Он ворочается, вздыхает, с надеждой поглядывает на окно: когда наконец рассвет? В одном из аулов у Алхаса зазноба. Не укроется ли бандит на время у нее? Надо бы проверить. Ильяс размышляет над превратностями судьбы. Отец его вырвал Алхаса из лап смерти, а он бросается под пули, чтобы прикончить этого спасенного. И не выпустит из рук винтовку, пока не сделает этого.

Но вот в комнату проникают долгожданные серые сгустки рассвета. Ильяс не спеша натягивает сапоги, гимнастерку, буденовку и выходит. С крыльца оглядывает свой двор. Посреди его, освобожденный от листвы, но все такой же величественный, горделиво возвышается орех, под ним пустая телега. Пустая ли? В ней как будто что-то зашевелилось. Солдатская привычка срабатывает, и Ильяс прыгает с крыльца наземь, лицом в снег. В то же мгновение гремит выстрел. Ильяс выжидает секунду, другую, вскакивает, боком налетает на телегу, вырывает из приподнятой руки тяжелый многозарядный маузер.

— Вставай! — приказывает Ильяс.

— Если б я мог встать, — хрипит человек, — ты бы не трепыхался… О аллах, неужели это ты, Ильяс?

От удивления Ильяс опускает оружие: перед ним Алхас! Что нужно ему здесь? Зачем притащился? Может, вообразил, что хозяин дома снова спасет его?

На выстрел сбегаются люди, выскакивает с маузером полуодетый Максим. Телега окружена плотным кольцом, мужчины и женщины с ужасом и любопытством разглядывают человека, чье имя много лет наводило страх на всю округу. Это внимание, видимо, льстит атаману, он с усилием приподнимается. Лицо его белее снега. Оглядывается вокруг: ничего не изменилось здесь с тех пор, как много лет назад он покинул этот гостеприимный кров, разве что дерево. Взгляд его задерживается на Ильясе.

— Можешь выбросить, пустой. — Алхас кивает на маузер. — Один патрон берег для этого, Максима. В тебя пальнул по ошибке, прости, брат, буденовка сбила с толку.

Тусклые глаза бандита разыскивают Максима.

— Ты? Упустил я тебя, русский…

Во дворе царит гробовое молчание. Алхас пытается сесть, полушубок распахивается, обнажая окровавленный живот. Максим помогает ему усесться.

— Откуда ты взялся, русский? Ты отнял у меня брата…

Максим молчит. Умирающий не вызывает у него сострадания, как, впрочем, и у остальных. На лицах женщин — нескрываемый страх, во взглядах мужчин — не то злорадство, не то торжество.

Взгляд Алхаса падает на Дарихан.

— Кислого молока бы… — хрипит он. — Все внутри горит…

Дарихан убегает, второпях выносит большой глиняный горшок с простоквашей. Алхас обхватывает его огромными волосатыми ручищами, по двору гулко разносится: буль, буль, буль… Чуть оторвавшись от горшка, тяжело, со свистом набирает воздух и снова пьет. Тело его пронизывает дрожь, горшок поднимается все выше и выше.

— Спасибо, Дарихан. — Он отбрасывает пустой горшок, шарит руками по телеге, достает увесистый кожаный мешок, — Это тебе, Дарихан. Бери же, бери…

Дарихан в ужасе отшатывается.

— Бери, глупая женщина, богатой станешь. Не хочешь? — Алхас швыряет свои сокровища в снег, поворачивается к Максиму:

— Твоя взяла, русский…

— Наша взяла, — вмешивается Ильяс. — Ты же стал зверем.

Глаза Алхаса закрываются. Он с усилием прижимает ладони к животу и резким движением вскидывает руки вверх. Страшные, окровавленные руки. И валится навзничь.

Утренняя прогулка вливает в организм силы и укрепляет нервы — эту истину Улагай вспоминает ровно в пять утра. Вскочив с постели, разминается: несколько дыхательных упражнений. Натягивает галифе, сапоги, обнаженный по пояс, выходит.

В передней, освещенной небольшим продолговатым оконцем, проделанным в верхней части входной двери, тесно и душно. Улагай обходит поставленную посреди комнаты печурку — опрокинутый вверх выбитым днищем казанок, бросает презрительный взгляд на раскинувшегося на топчане Аскера. «Нет, это не Ибрагим, — мелькает у него. — Зря я тогда погорячился». Все равно основные поручения выполняет его прежний адъютант, Аскера нужно натаскивать, а теперь не до того.

Мороз пощипывает за уши. Князь делает глубокий вдох, топчется по свежему снежному ковру — за ночь успело подсыпать — и начинает обтирание. Набрав пригоршню снега, натирает им лицо, шею, грудь. Тело становится розоватым, от него валит сизый пар. Часовой, утаптывающий из конца в конец лагеря свежую тропинку, незаметно бросает на командующего полные недоумения взгляды.

«Зачем я тут? — в который раз спрашивает он себя. — Не пора ли в аул?» С Улагаем ему было хорошо, когда кавказский корпус наступал: полковник разрешал грабить, насиловать. Правда, с разбором, чтобы не вызвать нареканий дворянства. С Улагаем было не плохо в первом лагере — и там представлялась возможность наживаться без риска. А теперь? Игра явно проиграна.

Чувствуя на себе косые взгляды часового, Улагай старается изо всех сил: подчиненные всегда и во всем должны видеть его превосходство. Улагай неторопливо вытирает тело досуха полотняным полотенцем и возвращается в дом.

Стук в дверь: повариха. Румяная, улыбающаяся, пышная. Нараспев здоровается, ставит на стол тарелки с лепешками и мясом, привычно садится на кровать, расстегивает башмаки…

При виде этой женщины Улагай каждый раз испытывает одно и то же: некую смесь брезгливости с чувственностью. Чертовка плотоядно улыбается, и эта улыбка, весь вид свежего, упругого тела заставляет его сердце биться учащенно. Но несколько охлаждает воспоминание о поварах.