Чтение онлайн

В вагоне было грязно, накурено. Солдаты ехали с оружием, говорили на разных языках. Многие пили вино, но без музыки, без песен. Валлоны привычно звали Беатрис «мефрау», а неулыбчивый фламандец с красными нашивками на погонах уступил «мадемуазели» место у окна. И тут она увидела странную картину. Справа, по ходу поезда, неторопливо шли колонны солдат. Собаки тянули упряжки с пулемётами, редкие четвёрки лошадей – чёрные пушки на тяжёлых лафетах. А слева, в окне напротив, плыло навстречу что-то серое от пыли, лохматое, безликое. Это были беженцы – плотная, безглазая и безмолвная толпа.

Не прошло и получаса, как поезд остановился посреди какого-то поля. Просто встал. Все посыпались из вагонов и тут же услышали дальний гул артиллерийской канонады.

– Мадемуазель, вашу руку! – неулыбчивый фламандец помог ей спуститься со ступенек. – Вы с нами?

– А вы куда?

– Понятия не имею. Куда прикажут. В Намюр или Льеж – куда же ещё?

– А мне надо в Брюссель.

Он приподнял за козырёк свою форменную кепочку, по широким плечам рассыпались чёрные кудри. Поймав её взгляд, капрал улыбнулся.

– Тогда прощайте, мадемуазель! Впрочем, верю, что мы ещё увидимся. Меня Жан зовут, Жан Мартин…

Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошёл к солдатам.

Почему-то Беатрис не могла отвести взгляда от его спины с вещевым мешком на плечах. Он уходил, немного косолапя, закинув назад винтовку со штыком, и длинные его волосы развевались на ветру. Солдаты, глядя на своего капрала, шагали, переваливаясь, устремив к небу ружейные стволы.

«И сказал Господь: срубите дерево, обрубите ветви его, стрясите листья с него и разбросайте плоды его, – зашептали молитву её губы. – Пусть удалятся звери из-под него и птицы с ветвей его; но главный корень его оставьте в земле, и пусть он среди полевой травы орошается небесною росою…»

Она перешла через железнодорожные пути и вплелась в колонну беженцев. Люди брели размеренно, опустив глаза долу, и оттого казались слепыми и безликими. Многие шли с чемоданами, но в основном это были женщины, держащие за руку или на руках самое ценное, – детей. Это всё, что они успели взять и унести от войны.

Повозок почти не было. Лишь в метре перед Беатрис поскрипывала тележка, на которой посреди кучи баулов восседала злая матрона, держа в руках клетку с зелёным попугаем. Тележку тащили две старухи. Кто-то впереди – из детей, видимо, – уронил куклу. Колёса тележки вмяли её в грязь. Ни один человек не остановился.

Мужчин в толпе не видно. Все они, скорее всего, остались сзади, откуда доносился гул артиллерийской дуэли…

К вечеру Беатрис добралась до Брюсселя. Флаги висели на каждом доме, ярко вспыхивая на солнце красными и жёлтыми цветами. На привокзальной площади к ней подошла женщина с повязкой Красного Креста на рукаве.

– Не могли бы вы помочь в госпитале?

– Я только напишу письмо родителям, оставлю его в депо и приду, – с готовностью ответила Беатрис.

Через час она уже принимала первых раненых. Помогала размещать их прямо в вокзальном вестибюле, в ближайших домах. Окровавленных, искалеченных солдат с каждым часом становилось всё больше. До утра она так и не присела отдохнуть. Руки отваливались от тяжести носилок, ноги не желали двигаться. Беатрис упала без сил прямо на пол, рядом со стонущими ранеными.

Назавтра вечерний кошмар повторился. И на следующий день – тоже. И ещё почти две недели она работала в этом привокзальном госпитале, пропахшем кровью и болью. Не уходила, потому что знала: так быстрее найдёт родителей и сестру. Каждый день звонила в Мехелен, но дома они не появлялись.

Всё больше поступало гражданских раненых – старики, женщины и даже дети. Напуганные, голодные люди рассказывали страшные вещи. Как германцы сотнями расстреливали заложников, как сжигали дома и церкви, как грабили и увозили на свою родину всё что можно – зерно, инструменты, домашнюю утварь, одежду. Словно рабов, толпами заталкивали в вагоны тех, кто мог работать на их полях и фабриках. Не брали только книги, они шли у них в костёр.

Новости с фронта всё тяжелее. Кайзеровские войска давно уже переправились через реку Маас, и лишь форты Льежа и Намюра из последних сил сдерживали их стремительное наступление на столицу. Потом враг подкатил к передовой сверхмощные орудия и стал методично разбивать капитальные стены старинных крепостей. Грохот редких выстрелов «Большой Берты» слышался даже в Брюсселе. Говорили, что от взрыва её снаряда остается яма десятиметровой глубины, а осколки разлетаются на километр. Передавали шёпотом, что гарнизоны фортов умирают один за другим.

Однажды в новой партии раненых Беатрис увидела знакомое лицо. Фламандец-капрал с того поезда лежал весь в крови, чёрные длинные кудри его спутались от грязи и известковой пыли. Лицо осунувшееся, бледное. Но он был в сознании. Когда Беатрис склонилась к нему, узнал сразу.

– О, мадемуазель! – прошептал. – Я же говорил, что встретимся…

Врач, готовя раненого к операции, спросил сурово:

– Это твой знакомый, что ли? Смотришь, как на родного.

– Жених, – почему-то сказала Беатрис и сразу ушла.

Сидела на пропахшем карболкой крыльце, молилась. Когда через час вернулась, усталый врач протянул сплющенную медную пуговицу.

– На! Подаришь жениху, когда поправится. Прямо в сердце пуля шла, срикошетила. Пожалел, оставил ему руку. Через месяц будет твой парень в мяч играть. Хорошая ты девушка, повезло ему…

– Рука… цела? – первое, что спросил капрал, когда очнулся:

– Да, – кивнула Беатрис. – Врач сказал, что вам повезло.

Больше они ни о чём не говорили. Днём она помогла ему вымыть голову, постирала порванный китель. Вечером, обняв её здоровой рукой, он доковылял до туалета, а когда возвращались, сказал:

– Я ведь даже не знаю, как тебя зовут…

– Это совсем не важно, – соврала она.

Он остановился, внимательно посмотрел на неё.

– Мадемуазель, мне не с руки сейчас заигрывать с вами. Я не прошусь к вам в женихи, а просто хочу знать, какое имя поминать в молитвах.

– Беатрис, – закрасневшись, ответила девушка.

– Что ж, – промолвил он неулыбчиво. – Беа, Триса – это замечательно. Это красиво. Очень красиво…

Перед сном она подошла к его кровати.

– Рука почти не болит! – по лицу Жана не понять, рад он ей или нет. – Как идут дела на фронте, не знаешь, Беа?

Дела на фронте шли плохо. Шестнадцатого августа пал последний форт Льежа. Намюр ещё держался, но остановить германцев уже нечем. Брюссель обречён.

– Не очень дела на фронте, – не стала обманывать Беатрис.

– Нас подняли по тревоге, – он вдруг начал рассказывать, глядя в потолок. – В Льеже приказали держать оборону сутки. Мы выполнили. Потом сказали: продержитесь ещё двое суток. Мы сделали и это. Я своих солдат учил целиться прямо в сердце, во вторую сверху пуговицу на мундире врага. Германцы падали, целая баррикада мёртвых перед нашими окопами. Но и враги стреляли метко. В моём отделении остались в живых двое. А потом с дирижабля полетели на нас бомбы. Дальше не помню, наверное, меня оглушило…