Чтение онлайн

— Так зачем же ты сюда пришла? — тихо спросил он. — Найти защиту и утешение?

— Нет, Остап. Мне не нужны ни защита, ни утешение. Что сама посеяла — то и пожинаю... Но мне казалось, что ты должен знать, как все это было... Знать правду... Потому что я теперь подозреваю — Яков мог наговорить тебе всего... Разве тебе нечего сказать мне, Остап?

Тон, которым было сказано это, заставил Остапа вздрогнуть.

— А что я могу вам сказать, Зоя Степановна? Вы выбрали свою стежку — идите по ней дальше... Я вам не помеха...

— Остап!.. Зачем так официально со мной?.. Ты не прав...

— На нас уже смотрят... Мне-то все равно. А вам... Что скажет муж? ..

— Мне тоже все равно... Я здесь работаю.

— Ты работаешь? Здесь? Вот не думал!

— Работаю. Чтобы тебя видеть, — совсем тихо, скороговоркой выпалила Зоя. — Хотя главный инженер и не пускал на работу...

— Вот как... Ну что — повидала? Теперь иди... Мне работать надо... И прошу тебя — не ходи ты ко мне. Не посыпай солью рану, когда она только стала затягиваться.

Остап понимал: он поступает жестоко. Но что можно ей сказать после всего... Отвернулся и рванул рычажок перфоратора. Зоя еще что-то проговорила, но за грохотом он ничего не услышал, боялся услышать.

И тут же проревела сирена.

— Шабаш! — закричал Иван Середа.

Ребята пошли к родничку. Любят они, прежде чем уйти домой, посидеть здесь, на этой площадке, где сквозь толщу серого гранита бьют холодные прозрачные ключи.

Родниковая вода не хуже газировки. Родничок служит и холодильником. Целая флотилия бутылок плавает в воде: молоко, кефир... Чуть дальше — купальня. В цехе есть и душ, но летом все ребята предпочитают купаться здесь.

Уходить никто не торопится... Все ждут результатов замера.

— Долго она меряет участок Лисяка, — говорит кто-то.

— Ты что, спешишь? Так иди!.. — отвечают ему спокойно.

«Приживусь я здесь, — подумал Белошапка, — ребята хорошие».

Появилась учетчица Светлана. В спортивных брюках, с линейкой и блокнотом порхает она между глыб негабаритов. Фигурка гибкая, тонкая. Посмотришь — словно бабочка перелетает с цветка на цветок. Если, конечно, представить глыбы серого гранита пестрыми цветами.

Вот она закончила промеры и идет к родничку, к ребятам. Еще издали поднимает руку и кричит:

— Поздравляю! Сто двенадцать процентов!

— Небось Лисяку процентов пять перебросила.

— Честно, мальчики. Честно! — говорит Светлана. И на лице ее улыбаются веснушки.

— Остап, здравствуйте! У вас — двадцать шесть, перевыполнение на четыре метра!

— Ему другую норму нужно установить. Повышенную!

Ребята поднялись, нестройно двинулись вверх. Светлана пошла рядом с Остапом.

— Что вы сегодня вечером делаете? — спросила вдруг она, смешно сморщив нос.

— Не знаю.

— Пойдемте в кино. Картина новая, студии Довженко. Моя подруга четыре билета взяла.

Светлана сказала это просто, доверчиво, как будто знакомы они были еще со школьной скамьи.

— А Иван?

— Иван?! Я смотреть на него не хочу. Мы с ним рассорились. Непостоянный он человек.

«Вот возьму и, назло Зойке, начну гулять со Светланой,— подумал Остап. — Тем более девушка свободная... А заявление об увольнении я, пожалуй, заберу».

На привокзальной площади Григоренко сразу узнал свою машину. Навстречу шел, улыбаясь, шофер.

— С приездом, Сергей Сергеевич, — поздоровался Юрко, глазами отыскивая чемодан. Но, кроме портфеля, у директора ничего не было.

«Откуда он узнал, что именно сегодня приеду? — подумал Григоренко. — Я же не сообщал...»

Ехали молча. Григоренко это нравилось, он не любил болтливых. Еще ему было приятно то, что автомашина, как всегда, ухожена, блестит чистотой.

Когда проехали половину пути, Юрко вдруг сказал.

— Сергей Сергеевич, мы не в общежитие едем, а на базу отдыха.

Базой отдыха на комбинате называли дачу на берегу Днепра.

— На базу отдыха? Это почему так? — удивился Григоренко.

— Там сейчас ваши мама и дочка.

— Мать и дочка?! — еще больше удивился Сергей Сергеевич. — Как они там оказались?

— Вчера приехали. Поездом. Я и вещи с вокзала перевез... Главный инженер хотел поселить их к себе, но ваша мама не согласилась. Тогда он распорядился разместить их на даче. То есть, простите, на базе отдыха... У нас там многие останавливаются...

— Гм... Значит, едем на базу... — сказал Григоренко и почувствовал, как вдруг радостно забилось сердце.

Снова замолчали.

«Сделала все-таки по-своему мать. Приехала в родной город сама. Не дождалась, пока заберу... Только ведь ничего в этом городе у нас не осталось. Где похоронены отец и сестра — даже неизвестно. Разве найдешь — в Днепровске фашисты расстреляли более девяноста тысяч. Население целого города!»

Григоренко вспомнил, что из командировок всегда привозил дочке подарки. Сегодня не привез. Не знал, что она здесь. Возвращаться в город, в магазин, тоже не хотелось. Спешил скорее увидеться. Мать встретила сына слезами, обняла его, прижалась лицом к груди.

— Вот мы и приехали, Сереженька. Не ждал?.. Прости, не могла там без тебя, сынок!

Он стал успокаивать мать:

— Конечно, я рад. Теперь мы опять вместе. Где же Иринка?

— Должно быть, к Днепру побежала... Понравилось ей здесь.

Мать была такой же, как и всегда, сколько он ее помнил,— скромно одетая, аккуратно причесанная, немного строгая. Только глаза сейчас влажные и на лбу появились новые морщинки. В уголках рта тоже.

— Мы расположились здесь, как дома. Заняли одну комнатку. Главный инженер распорядился... Уж слишком он предупредительный человек...

Григоренко мысленно усмехнулся. Мать наблюдательная, всегда точно определяет характер людей. «Слишком предупредительный...» Так и ему подумалось, когда впервые столкнулся с Комашко.

В комнате было прибрано. На стене мать успела повесить репродукцию картины Крамского «Неизвестная», которую как-то купила Клава. Даже лимонные деревца привезла!..

Вдруг в комнату вихрем ворвалась Иринка:

— Папка приехал! Папка!

Она кинулась к нему на руки, вскарабкалась, как белочка, и щечкой прижалась к его запыленной колючей щеке. Он поцеловал ее, подбросил вверх. Иринка завизжала от восторга и радости. Только теперь с особой остротой Григоренко почувствовал, что без дочки не смог бы жить.