За правое дело
Шрифт:
— Знаешь, как шофера в Средней Азии жили? Будь уверен — не терялись! Нужна мне ее шаль — тоже защитник нашелся! Я ведь не так взял, а за работу. Тоже цаца — платок старый! Три костюма имел, суконце такое, коверкот, будь здоров, в выходной наденешь галстук, плащ, полуботинки желтые — никто не скажет, что шофером на трехтонке; идешь в кино, в ресторан, сразу шашлык, полкило водки, пиво. Жил что надо. Нужен мне этот платок!
Второй случай, запомнившийся в роте, произошел при бомбежке эшелона на большой узловой станции. Эшелон стоял на запасных путях, ждал отправки. Налетели самолеты перед вечером и бомбили сильно и жестоко, полутонными, даже тонными бомбами, видимо, хотели разбить элеватор. Бомбежка началась внезапно, люди повалились на землю кто где стоял, многие даже не успели выскочить из вагонов. Десятки людей были убиты и покалечены, занялись пожары, потом стали рваться снаряды в стоявшем поодаль эшелоне с боеприпасами. В дыму, в грохоте, среди воплей паровозных гудков смерть казалась неминуемой. Даже лихой Рысьев стал бледен, стушевался. Едва отливала на несколько секунд волна бомбежки — люди перебегали, переползали с места на место, искали ямок и углублений в недоброй, лоснящейся маслом черной земле. И всем запомнился в эти страшные минуты Вавилов. Он сидел на земле у вагона и кричал:
— Чего мечетесь, поспокойнее надо, лежи, где лежишь!
А утрамбованная черная земля дрожала, трещала и рвалась, как гнилой ситец.
После бомбежки Рысьев с восхищением сказал Вавилову:
— Ну и крепок ты, отец!
Политрук Котлов сразу отличил Вавилова. Он подолгу разговаривал с Вавиловым, расспрашивал, все чаще давал ему поручения, вовлекал в беседы во время политзанятий, читок газет. Котлов был умен и увидел в Вавилове ту ясную, простую и душевную чистую силу, на которую должно ему опираться в своей работе.
И незаметно для красноармейцев и более всего для самого Вавилова случилось так, что ко времени получения приказа о выходе из резерва на фронт именно он, Вавилов, и был тем человеком, вокруг которого сами собой завязались в роте внутренние духовные связи между людьми, связи, объединявшие молодых и пожилых, разбронированных и ветеранов — десантника Рысьева, бухгалтера Зайченкова и рябого Мулярчука, узбека Усманова и ярославца Резчикова.
И как-то само собой получилось, что эту связь чувствовали и командир роты юный Ковалев, и старшина.
Рысьев, кадровый, служивший действительную до войны, десантник воздушно-десантной бригады, участник первых боев на границе и жестоких битв на окраине Киева, почему-то совершенно спокойно отнесся к возникшему старшинству Вавилова.
И только Усуров, глядя на Вавилова, недовольно хмурился, а когда Вавилов заговаривал с ним, отвечал неохотно, а иногда и вовсе не отвечал.
В полках стало известно, что началась боевая подготовка резервных частей и что сам маршал Ворошилов руководит боевыми учениями дивизий.
В этом известии было нечто взволновавшее всех, от генералов до рядовых бойцов.
Ворошилов, руководивший шахтерскими дивизиями, оборонявшими Царицын в годы гражданской войны, был послан на Волгу делать смотр народному войску.
Вскоре начались боевые учения, и тысячи людей, вышедших в поле со своим могучим тяжелым и легким оружием, увидели седую голову маршала.
После полевых тактических учений состоялось совещание, созванное маршалом. Потом в одном из классов сельской школы Ворошилов долго беседовал с командирами дивизий, полков и начальниками штабов. Всех обрадовала хорошая оценка, данная маршалом боевой подготовке дивизии.
Все поняли — близился час боя.
Часть вторая
[В начале августа 1942 года генерал-полковник Ерёменко приехал в Сталинград. Накануне его приезда приказом Ставки были образованы два новых фронта — Юго-Восточный и Сталинградский. Юго-Восточный фронт заслонял от немецкого нашествия низовья Волги, калмыцкие и межозерные степи и южные подступы к Сталинграду.
Сталинградский фронт прикрывал северо-западные и западные подступы к городу.
Положение на обоих фронтах в начале августа было тяжелым. Сил у немцев было много: их полуторастотысячная ударная армия располагала семьюстами танков, тысячью шестьюстами орудий и поддерживалась мощной авиацией Четвертого воздушного флота.
Эти силы намного превышали силы Юго-Восточного и Сталинградского фронтов.
Наступление, о котором Гитлер говорил с Муссолини во время зальцбургского свидания, по всем признакам близилось к успешному завершению. Огромные пространства были пройдены германской армией. Танковый немецкий таран рассек Юго-Западный фронт, правое крыло его отошло к Дону в районе Клетской, левое отходило на Ростов и дальше к Кавказу. Главные силы немцев устремились к Сталинграду. Расстояние от Волги до передовых линий исчислялось несколькими десятками километров.
В последних числах июля немцы, перегруппировав силы, начали решающее наступление — целью его был захват Сталинграда, выход к Волге.
Верховное Главнокомандование подчинило Сталинградский фронт генералу Ерёменко. Членом Военного совета этого фронта был назначен Хрущёв.] {165}
В те дни народ и армия воспринимали главным образом лишь трагическую сторону обороны на волжском обрыве. Среди дыма и пламени донского и волжского сражений люди еще не видели тех решающих, глубоких перемен, что произошли в течение года. Верховное Главнокомандование знало об этих переменах, знало о не осознанном людьми, но уже реально существующем превосходстве советской силы над фашистским насилием. Близился час, когда это превосходство, завоеванное в течение года борьбы, труда и страданий, должно было стать очевидным для сознания советских народов и народов мира.
И именно в этом заключалось пока скрытое, но истинное существо происходивших событий.
Летом 1942 года Гитлер продолжал наступать, но он не понимал, что наступление, несмотря на успех, уже не имеет для него решающих выгод. Единственный шанс его на победу был в молниеносности войны, но расчет на молниеносную войну был безумным расчетом, его перечеркнула Красная Армия.
Оборонительная битва на Сталинградской малой земле была особой битвой. Она завязывалась именно в тот час, когда производство советских орудийных стволов и военных моторов превысило немецкое, когда год работы рабочего класса, год войны перечеркнул преимущество гитлеровцев в вооружении и в военном опыте. Здесь во всей своей мощи родился советский маневр, и здесь немцы с ужасом ощутили за спиной манящее пространство, по которому можно отступать, и стали бояться окружения — жестокой хвори солдатских, а также генеральских умов, сердец и ног. ‹…› {166}
В тяжелую пору оборонительного сражения Верховное Главнокомандование, принимая все меры к тому, чтобы усилить оборону города, разрабатывало детали еще скрытого от взоров и сознания мира сталинградского наступления.
И люди, готовившие сталинградский удар, уже видели сквозь титанические трудности обороны те красные молнии, которые обрушатся на фланги немецкой группировки из района среднего течения Дона и из межозерного дефиле на юге от Сталинграда.
Наступила пора, когда резервы — скрытая энергия народа и армии — получили приказ Верховного Главнокомандования участвовать в оборонительном сражении и одновременно готовиться к контрнаступлению.
Железная река разделилась на два русла — одно питало оборону, другое готовило наступление. Втайне ковалось наступление! Люди, готовившие его, прозревая будущее, видели тот день, тот час, когда соединится, сомкнется вокруг армии Паулюса тугое кольцо, отлитое из нержавеющей стали артиллерийских дивизий, танковых корпусов, дивизионов и полков гвардейских минометов, насыщенных огневой техникой пехотных и кавалерийских соединений. ‹…› {167}
Бескрайняя река людского гнева и горя не ушла в песок, не впиталась в землю, а волей народа, партии и государства перевоплотилась в труд и потекла обратно с востока на запад, чтобы страшной тяжестью своей поколебать чаши весов, превысив мощью русского оружия силу врага.