Чтение онлайн

– Значит, февраль.

– Точно. Холодный ветреный февраль.

Разговор плавно перетек в обсуждение погоды. Как жителям Петербурга и Лондона, нам было, что обсудить. Те, кто был в обоих городах, рассказывает, что они чем-то похожи. Широкие полноводные реки, Темза и Нева, пересекают оба города, вынуждая мосты тянуться к обоим берегам, соединяя человеческие судьбы. Европейская архитектура выделяет Петербург среди других городов России, рассказывала я. А он вдруг взорвался историями про самостоятельные поездки в центр города, как блуждал и терялся среди узких улочек, и вскоре перешел только на поездки в такси. Как опаздывал на последние пригородные электрички и ночевал у друзей или на вокзале. Или готовый к приключениям ехал автостопом в соседние селения, а потом в новых ботинках пробирался сквозь поля для скота со всеми вытекающими последствиями.

Том рассказал о той части Лондона, в которой он вырос, о тихом месте в сельской местности.

– Я бы хотел показать тебе родной городок.

Мы молчали, и я так явственно представила себя в той части света под промозглым ветром, пытающимся разогнать плотный утренний туман. Запахи фермерских хозяйств и близлежащих лесов смешивались в особенную атмосферу туманного Альбиона. Помню, еще в школе изучала карту Лондона и подумала, что наш город такой маленький и уютный по сравнению с ним. Все эти развязки и зоны создавали впечатление не столицы, а целой области. Хотя система электричек была мне хорошо знакома, как жителю пригородного Пушкина.

– Мне бы очень этого хотелось.

– Люблю возвращаться туда за тишиной и покоем.

– Понимаю. Я сама росла в доме за городом. Мы растили яблони, сливы и все, что могло уродиться, если лето было достаточно жарким.

– Это так мило.

– Дом стоял рядом с федеральной трассой, так что воздух не так чист, как бы хотелось, но все же свежее, чем в большом городе. Помню, очень боялась переезжать в квартиру, где соседи со всех сторон. А вдруг им бы что-то не понравилось: музыка слишком громкая, дети слишком шумные.

– Могу представить, – улыбаясь кивал он.

– Всегда хотела петь, но очень боялась, что кто-то услышит, как у меня не получается.

– О, ты поешь?

– Да. Я наконец-то пою, – на выдохе ответила я.

– Столько горечи в голосе. Сложный путь?

– Не сказала бы, что «сложный». Но каждый раз приходилось обходить препятствия, находить связи и много работать. На это ушло столько времени, что я готова была бросить, но вот еще один шаг делал меня ближе к мечте.

– Споешь? – попросил он.

– Сейчас?! – запаниковала я.

– Да, прямо сейчас, – сказал он и повернулся ко мне лицом. – Не похоже, что мы расстанемся в ближайшее время. Так что…

– Только не суди строго.

– Ни в коем случае! – сказал он, выпучив глаза, а затем улыбнулся (и мне показалось, с нежностью посмотрел на меня).

Эта песня полилась сама собой, мне даже не пришлось долго перебирать в голове собственный репертуар.

Раненная птица разучилась летать.

Ей ото всех бы скрыться и помечтать,

Ей б расправить крылья и за горизонт.

Мечты покрылись пылью, но появился он

И научил ее любить, гордо голову держать,

Он показал ей жизнь, чтобы больше не дрожать,

И лишь расправив крылья, стоит пройти,

Оставьте сожаленья, вам по пути –

За руку его держи!

Раненная птица научилась петь.

Исцелившись, сердце перестало болеть.

Страшно снова крыльям на сильном ветру,

Но шептал милый: «Я в тебя верю!»

И научил ее летать и быть собой,

И предложил ей стать его судьбой,

Ведь только вместе стоит идти.

Вдвоем за счастьем вам по пути –

За руку его держи!

Во время пения он отодвинулся к дальней стене и ушел в себя. Мне было не по себе, поэтому я либо закрывала глаза, либо смотрела в пол. Я пела на незнакомом ему языке, так что понять можно было, только открыв сердце. В какой-то момент он закрыл глаза и, казалось, внимал каждой ноте, будто знал, о чем я пою. Когда песня закончилась, он открыл глаза и долго смотрел на меня, не возвращаясь в реальность.

– Красиво. У тебя тонкий и нежный голос. Я сердцем чувствовал твои эмоции. Это было сильно.

– Спасибо, – пробормотала я, краснея. – Эта история обо мне, и мне трудно ее петь, зная, сколько боли в каждом слове.

– Я думал, это песня о любви, – сказал он с удивлением.

– Как ты… Песня именно об этом.

– Как звучит последняя фраза на английском?

– «Hold his hand»…

– Так и знал. Должно было быть что-то романтическое.

Он отвел взгляд, что-то живо представляя, а потом мечтательно улыбнулся.

– Твоя очередь, – сказала я, игриво шевеля бровями.

– Что?

– Покажи мне что-нибудь. Я тут душу перед тобой излила, теперь твоя очередь.

– А, ты из этих: ты мне – я тебе.

– Именно. И теперь я с нетерпением жду, что же ты мне покажешь.

– Вот черт, – произнес он смущенно. – Ладно, ладно, я тоже спою.

– Что?! Ты поешь? Почему я никогда не слышала?

– Ну… – пытался найти слова он.

– Ни слова больше. Просто пой. Очень хочется послушать, – я показала, будто застегиваю молнию от одного уголка рта до другого, и затихла в ожидании.

И он действительно запел. Было слышно, что он нервничает, порой, сбивался и пел мимо нот, – но это прозвучало очень мило. Чувствовалось, что ему не хватало инструмента, поэтому он ритмически помогал себе, хлопая в ладоши, по коленям и даже по стене лифта. Мелодия прыгала то вверх, то вниз, как я люблю, а слова были простыми и искренними, и мгновенно открыли эту бездонную кладезь романтики его души. Почему-то мне показалось, что за своей маской мужественности и рубахи-парня, он чувственно раним.

Когда он закончил, в моих глазах стояли слезы. Я не могла объяснить их появление и скрыть тоже. Пока он пел, ни разу не отвел взгляда, будто закидывая каждое слово как семечку на благодатную почву моего нового чувства. Муж, каким бы замечательным он ни был, никогда до конца не понимал моих песен. Мне постоянно приходилось разжевывать смысл, спрятанный между строк, и доказывать, что я хочу петь именно так. Я понимала, что у нас разные вкусы, это не его стиль, но ведь можно было и поддержать хоть раз, одобрить. Все-таки каждое слово подбиралось с трудом, потому что раскрывать душу всегда непросто.