Чтение онлайн

А еще судьба Колчаков была тесно связана с казаками. В Бугском казачьем войске за одного из лучших джигитовщиков почитался Лукьян, за верную службу получивший землицу в Херсонской губернии. Его сыновья, Иван и Федор, пошли разными путями в жизни. Первый "числился по гражданской", второй стал военным, за заслуги получивший первого мая тысяча восемьсот сорок третьего года потомственное дворянство. Первое мая тоже ой как много значить будет для Александра Васильевича…

Иван Лукьянович, обосновавшийся в подгнившей изнутри жемчужине у моря Одессе, обзавелся тремя сыновьями, дочками. Один из сыновей, Василий, закончил гимназию имени Ришелье, который долго время был губернатором морских ворот Российской империи на юге, знал невероятно хорошо французский язык, грезил французским образом жизни, готовился пойти, как и отец, по гражданской. А потом грянула Крымская…

В большинстве своем в Севастополе обсуждали только новость о недавнем покушении на двух князей, Кирилла Владимировича Романова и Георгия Евгеньевича Львова.

Как сообщали газеты, во время прогулки по Таврическому саду князья были обстреляны неизвестным из револьвера, смитвессона. Оружие валялось неподалеку от места покушения. Строились самые различные догадки, от действий охранки до террористического акта эсдеков. Но больше всего "симпатий" газетчики отдавали "немецкому следу": вражеская разведка в очередной раз решила нанести удар по Родине, убрав члена правящего дома и лидера Земгора.

Все говорили о далеком Петрограде, о глупых политиках и их непонятной политике, а о матросах, защищавших Отечество, позабыли. Александр Васильевич Колчак, легко одевшись, не удосужившись даже утепленного мундира надеть перед встречей героев, тяжело вздыхал при подобных мыслях. Все-таки обыватели, по мнению вице-адмирала, совершенно не понимали роли простых солдат и матросов в Великой войне. Что там какие-то политиканы, которых не грех и припугнуть, по сравнению с проливающими свою кровь на благо Родине людьми? Это как сравнить серебро, уплаченное Иуде, и золото кольца Соломона. С одной стороны, разговоры, крики, постоянные призывы неизвестно к чему и непонятно зачем, а с другой - страдания, лишения и смерть. Нет, Александр Васильевич определенно не понимал обывателей. Ведь война! К чему разговоры о выстрелах в Таврическом саду?

О выстрелах, сделанных неизвестно кем. Это раньше эсеров-боевиков нельзя было представить без тяжелого, придающего уверенности в своем деле и своих идеях смитвессона. А еще с ним уголовники ходили на "дело", и иногда, выдавая себя за "идейных" - на "эксы". А потом все больше и больше револьверов марки "Смит и Вессон" стали использовать и простые обыватели. Смитвессоны оказались, так сказать, по обе стороны баррикад.

Так что нельзя было точно сказать, кто же все-таки решился стрелять в Романов и Львова. Однако не меньше шумихи наделал сам факт их встречи. Член правящего дома - и один из представителей оппозиции. Да, места некоторые газеты этому уделяли даже побольше, чем рассуждениям о личности несостоявшегося убийцы.

Колчак, правда, несколько разволновался, прочтя статьи, под заголовками вроде "Немцы вконец осатанели!" или "Германец бродит по столице!". Все-таки он прекрасно помнил, что за письмо и от кого пришло ему не так давно. И пока что все, что было в том письме, сбывалось. Например, вице-адмиралу все-таки позволили увеличить количество времени, которое солдаты будущего Босфорского десанта проводили со священниками. Колчак специально побывал на одной из бесед батюшки с защитниками Отечества.

Мужчина преклонных лет, с окладистой бородой, гулким басом и серыми глазами, так и лучившимися светом. Крепкие руки охотно осеняли крестным знамением слушателей проповедей и простых, обыденных речей. Отец Серафим, принявший постриг после русско-японской войны, участник Мукдена, более не хотел проливать человеческую кровь, хоть японскую, хоть немецкую. Он не уставал повторять, что это на лицо все разные люди, да говорят по-разному, а как глянешь в душу. "Душа-то национальности не имеет, Александр Васильевич" - говорил отец Серафим, вспоминая разрывы снарядов и пули, свистевшие над его головой. Те пули, что не миновали двоих его братьев на реке Шахэ. Это тоже сыграло свою роль в уходе от мира Петра Ивановича Сидорина, взявшего после пострига имя Серафима. Но память-то не так легко поменять, как имя или фамилию. Поэтому не было горячей и уверенней оратора, взывавшего к защите Родины среди солдат и матросов. Колчак видел, что они прислушивались к словам отца Серафима, открывали душу его речам, внимали сердцем. А потом возвращались в казармы, укрепившиеся в мысли о том, что надо жизнь положить, но вырвать победу у врага.

Александр Васильевич задумчиво и даже несколько меланхолично взирал на Севастополь с Малахова кургана. "Как странно стоять здесь и знать, сколько крови пролили наши герои за этот клочок земли. Здесь и отец…" - думал Колчак.

Кондуктор морской артиллерии, Василий Иванович Колчак конвоировал транспорт пороха в Севастополь из города Николаева, да на базе Черноморского флота и остался. Он сам потом говорил, что не знал, как остался жив, служа помощником командира батареи на Малахов кургане, в самом горячем круге ада. В который превратился Севастополь. Контуженный осколком бомбы, разорвавшейся на батарее, через месяц уже шел на невероятное "приключение": на виду у французов расположится с отрядом, который должен был спалить туры и фашины неподалеку от батареи. Несколько гранат - и вспыхнули вражеские приспособления, а потом занялись траншеи. Французы, обстреливаемые отрядом Колчака, мало что могли поделать с пожаром. В городе сперва подумали, что занялся Малахов курган, но быстро прибывший начальник штаба обороны Васильчиков, едва узнав, в чем дело, вызвал Василия Ивановича, и без лишних слов повесил ему на грудь знак Военного ордена (это потом его прозвали солдатским Георгием).

Потом отец будущего адмирала стал работать на Обуховском заводе, основанном промышленником Путиловым на берегах Невы. Выбрал Василий Иванович жену не из дворянок, а ведшую свой род от донских казаков. А четвертого ноября тысяча восемьсот семьдесят четвертого года, под знаком Скорпиона, всегда готового к бою и опасности, победи, - или смерти, родился сын Александр. Внешностью он был не похож на отца, черты которого выделялись своею "округлостью" и мягкостью, в отличие от резкого, словно высеченного из скал лика сына. Через одиннадцать лет Александра направили в гимназию, совершенно не пророча ему военной карьеры. Вместе с Колчаком учился застенчивый тихоня Вячеслав Менжинский, ставший потом известным в качестве главы ОГПУ. Судьба играла в игры, понятные лишь ей одной: через не такое большое время Колчак оказался уже в Морском училище. А еще - стал одним из первых учеников. Потом, в воспоминаниях некоторых выпускников. Александра Васильевича будут сравнивать с Савонаролой…

Едва какая-нибудь задачка не давалась, все никак не хотела решаться, то раздавались слова: "Это к Колчаку. Он у нас голова", и кто-нибудь шел "на поклон", как любили шутить. И мог видеть картину, не сухой гуашью, но насыщенными, жирными масляными красками.

В комнате, узкой и длинной, освещенной керосиновыми лампами, кадеты готовят задание на следующий день. Шелестение бумаги да скрип перьевых ручек и химических карандашей нарушает лишь тихий голос, необычайно уверенный и твердый голос худого кадета. Невысокий, загорелый, изредка шумно вдыхавший своим орлиным носом воздух, наполненный пылью, запахом керосина и ароматом знаний. И рядом - высоченный, плотный кадет, с плохо скрываемым обожанием и уважением в глазах. Так смотрят не на человека, а на ожившую книгу, в которой заключены все знания о мире и абсолютная истина.

Один из первых среди выпускников, получивший четверку только за минное дел, Колчак отправился в далекое плавание во Владивосток. Сделали остановку и в Порт-Артуре, только что занятом русской эскадрой. Когда поднимался ветер, Колчак, как он любил потом шутить, легко мог понять, с чего дону из гор рядом с городом назвали Золотой. Пыль. Тонны, тысячи тонн пыли, заполнявшие воздух, превращая его во что-то подобное рассыпчатому песочному тесту. Но более всего Колчака поразила Япония, в портах которой его корабль дела остановку…

Снаряды японских гаубиц, падавшие на Старый город, застроенный китайскими хибарами. И никто никогда точно не знал: останется снаряд неразорвавшимся или сотрет с лица земли десятки домов, собрав богатый кровавый урожай смерти. Колчак наблюдал за этим с борта миноносца. Рвались снаряды в городе, буравили окопы защитников Порта-Артура, нерусского города, ставшего родным для многих россиян. Многие из них обрели здесь свою могилу. А Александр Васильевич, сжимая кулаки от бездействия, более не мог смотреть на расцветавшие розами огни разрывов снаряд и бомб, и попросился на берег. Там он командовал батарей на горе Высокой…

А потом город сдали. Стессель, руководивший обороной, сдал его, несмотря на то, что еще очень долго можно было оборонять Порт-Артур, превратив китайский городок в тихоокеанский Севастополь. Но не получилось…

Как же она теперь напомнила ему Малахов курган.

"Не дай Бог Севастополю повторить в этой войне участь Порта-Артура" - кричало сердце вице-адмирала. К счастью, шла совсем не русско-японская война. К сожалению, это была совсем не русско-японская…

После прогулки по Малахову кургану и инспекции кораблей, стоявших на рейде, командующий Черноморским флотом засел в своем кабинете за план Босфорской операции. Сколько раз он уже читал его, участвовал в его разработке, готов был, посмей кто разбудить вице-адмирала ночью, рассказать его в мельчайших деталях. Как жаль, что приходилось полностью его перекраивать. Кирилл Владимирович был невероятно убедителен в своем письме. И еще более - уверен в том, что пишет. Это чувствовалось в каждом слове, в каждой точке, в каждой завитушке. К тому же он совершенно точно предсказал дату покушения на него и князя Львова. Вот тогда-то волосы дыбом встали на затылке Колчака, а в сердце разлетелись льдинки. Нет, конечно, сам Романов мог подстроить случай в Таврическом саду. Но факт оставался фактом: все прошло точно по описанию Кирилла. Даже заголовки статей. И от этого становилось страшно. И еще немножко - уверенней, как ни странно.