За Русь святую!
Шрифт:
Раздался стук в дверь каюты.
– Прошу, - бросил вице-адмирал.
Дверь не без скрипа открылась, и на пороге возник молодой, лет тридцати, офицер, подполковник. Худощавый, в очках, он немного суетился, отдавая честь. Кто бы мог подумать, что это начальник штаба Морской дивизии: впечатление строевого офицера он совершенно не производил.
– Не до формальностей. Как обстоят дела в дивизии?
– перешел сразу к делу вице-адмирал.
– Все хорошо. Некоторые низшие чины жалуются на плохое снабжение. Однако это не только в Морской дивизии, а повсюду.
– Я знаю. Скажите, готовы ли солдаты в любой момент к исполнению операцию?
– Частично, - уклончиво ответил подполковник.
– Видите ли, Александр Васильевич…Солдаты, как Вы знаете, у нас не самые лучшие. Поэтому я не думаю, что вся дивизия готова в любой момент погрузиться на корабли и отправиться воевать. Но приказу он подчинятся.
– Хорошо, - Колчак вздохнул.
– Благодарю Вас, можете быть свободны. Я как раз и хотел это услышать.
– Благодарю, - подполковник так и не понял, к чему вообще было его вызывать.
– Честь имею.
Вице- адмирал указал, что кто-нибудь из штаба дивизии должен сообщить о состоянии и моральном духе солдат. Вот и послали Верховского -отдуваться. Правда, он практически не знал настоящего состояния дивизии, начальником штаба которой являлся. Однако подполковник привык бегать по начальству - потому и отправили.
Александр Васильевич был настолько взволнован, что даже не задумался над тем, что Верховский плохо осведомлен о состоянии в Морской дивизии. Все из-за письма, совсем недавно доставленного вице-адмиралу. Оно было отправлено Великим князем Кириллом Владимировичем Романовым.
Колчак знал князя по Порт-Артуру. Вспомнил, какой эффект произвел взрыв "Петропавловска" и гибель адмирала Макарова. Однажды прошлое на некоторое время снова вернулось: к адмиралу попросился сын Макарова. С очередным проектом по обустройству флота. Правда, кто-то из офицеров предупредил "молодого": "Как потянется Колчак к столу - убегай зигзагами! Иначе свинец умаешься выковыривать".
И едва Александр Васильевич, потянулся к столу, чтобы достать какую-то бумагу, в надежде отвлечься от пафосного и наполненного романтикой и юношеским романтизмом "прожекта", как младший Макаров ретировался. То есть попросту сбежал из кабинета, в двух-трех фразах попросив прощения за назойливость и попрощавшись.
Колчак лишь устало пожал плечами на странное поведение очередного "прожектера" и уже ждал следующего…
Текст письма был совершенно неожидан. Великий князь писал о создавшемся в Петрограде опасном положении. О том, что вскоре вспыхнет не просто восстание, но - революция.
"Я уверен, что она поколеблет страну и не даст нам шанса победоносно закончить войну с Врагом. Это нельзя остановить. Это нельзя предотвратить. Его Императорское Величество не хочет никого слышать, кроме свитских. А те ничего не понимают ни в войне, ни в политике, лишь только - в неприкрытой лести.
Боюсь, настают смутные времена. Кровавые времена, и флот будет очень серьезно взволнован ими. Столица, я не сомневаюсь, окажется в руках восставших: в Петрограде нет и десятка достойных и умных людей, которые в силах остановить кровопролитие.
Поэтому я прошу Вас, господин вице-адмирал, удостовериться в боеготовности вверенного Вам флота. Сможете ли Вы в случае беспокойства и волнения в обеих столицах удержать матросов и офицеров в повиновении, отгородить Крым от внешнего мира на некоторый срок, необходимый, чтобы страсти улеглись?
И еще. Зная, что Вы не совсем поддерживаете сегодняшнее положение дел, готовы ли в самой сложной обстановке прислушиваться к моим словам? Я надеюсь, что смогу протолкнуть идею скорейшего начала Босфорской операции. Однако в будущей обстановке это будет весьма трудно сделать. Один я вряд ли справлюсь.
Боюсь, мне придется пойти на некоторые шаги, которые совершенно меня дискредитируют в глазах широких масс. Сомневаюсь, что иначе мне удастся удержать нашу Родину от поражения в войне. Лишь шагами, ранее представлявшимися невозможными, предательскими и опасными. Но другого пути, которым мы можем победить Врага, я не вижу.
Уповаю на Господа и на Ваше благоразумие"
Вот эти строки и не давали Колчаку покоя. О чем хочет сказать Великий князь? На что намекает? Из его слов ясно лишь то, что вскоре произойдет взрыв, который сметет царя и правительство. Возможно, так и есть. Все давно к этому шло. Слабое, безвольное правительство, в котором мог работать только Григорович. И - не пустили его в председателя Совета министров. Милюков правильно говорил, что это или глупость, или измена. Скорее, конечно, второе…
А Кирилл сознательно идет на измену (а как иначе понимать его слова о шагах, которые будут походить на предательство?). Но - ради Родины. Ради победы. Не будь слов о борьбе с Врагом, с Центральными державами, Колчак давно выкинул бы эту бумажку.
Но…Чего нельзя сделать ради победы в этой войне? Нет, никакой подлости нельзя допустить, ничего такого, что может запятнать радость победы. Но -победа…Но - бесчестие предательства…Но - война…
Вице- адмирал стал нервничать еще больше. И все-таки прошло семь или восемь минут, а Колчак уже сидит за столом, составляя ответ. Ради тени победы, ради Босфорской операции, ради России…
Меньше чем через час ответное письмо отправилось вместе с черноморским матросом и солдатом Гвардейского морского экипажа к Кириллу, в Петроград. А вместе с ними еще и конверт для Анны. Колчак сильно скучал по своей любимой. И спешил сообщить ей о том, что предложил ему Романов…
Играл полковой оркестр. Офицеры и солдаты, уставшие за день, ужинали за общими столами. Это было как никогда важно: только здесь, в дивизии Маннергейма, расположенной в окрестностях Кишинева, поддерживалась дисциплина. И одновременно генерал-майор пытался сблизить солдат и офицеров после отхода к Кишиневу. Русские конные полки собирались вокруг этого города: их переводили с разных участков Румынского фронта для отдыха и приведения себя в порядок после казавшихся бесконечными боев.
Карл Густав Маннергейм, сидевший за одним из столов, вспоминал католическое Рождество. Вечером офицеры, решившие сделать своему командиру приятное, преподнесли в подарок набор немецких зажигалок. Все - трофейные. Можно сказать, что за каждую из них солдаты проливали свою кровь. А утром, двадцать шестого декабря, дивизия вновь вступила в бой.
Внезапно трапезу барона Маннергейма прервали.
– Ваше превосходительство, к Вам вестовой, - отдал под козырек Петр Лещенко. Офицер-артиллерист, он пополнил ряды дивизии совсем недавно, но уже успел получить известность и уважение среди низших чинов офицерства за свой потрясающий голос. Многие говорили, что Петру после окончания войны стоит попробовать свои силы и поступить, скажем, в оперу. На это Лещенко лишь отшучивался, и говорил, что подумает над этим, входя с войсками в захваченную Вену. Он не сомневался, что скоро война закончится…