Чтение онлайн

Когда списались с Терещенко, то выяснилось, что многое в письме Бажанова не соответствовало действительности, что Терещенко хотя и был в тех местах, но не участвовал в рейде Т-28 3 июля 1941 года. Возможно, тот человек, который рассказал Бажанову о подвиге, находился под впечатлением прочитанного в газетах.

Поиск продолжался.

В «Красную звезду» обратился еще один читатель. Он сообщил, что в Богатовском районе Куйбышевской области работает райвоенкомом подполковник В. И. Сошников. «Возможно, это тот старшина Сошников, фамилия которого значится на карте?» — спрашивал читатель.

Связались с Богатовским райвоенкоматом. Ответил сам подполковник Сошников. «Должен огорчить вас, — писал он. — Запись на карте майора относится к кому-то из однофамильцев, Я глубоко сожалею, что не могу помочь в розыске лиц, о которых идет речь. Действительно, я служил там, но не в танковых войсках, и был сержантом, а не старшиной».

О Сошникове получил и я письмо. Ко мне обращались муж и жена Сошниковы из города Шахты Ростовской области, оба инвалиды, слепые. «Нам прочитали статью в „Правде“, — говорилось в письме. — Там сказано, что на карте, оставленной вам майором, была фамилия Сошников. По всей вероятности, это был наш сын. Он служил в танковых частях артиллеристом. Просим прописать, какой его возраст. Наш сын 1921 года рождения, белявый, холостяк». Я ответил, что такого не было в экипаже, что по фамилиям я никого не знаю.

Было и множество других писем. Одно из них переслала следопытам редакция газеты «Правда».

Жена бывшего военнослужащего Михайлова писала, что ее муж перед войной служил в Белоруссии в звании майора. В начале войны он прислал ей одно-единственное письмо. Женщина просила сличить его почерк с надписями на карте.

Вместе с журналистами и следопытами мы снова разложили старую карту и стали сверять почерк присланного женщиной письма с пометками на карте. Начертания букв «к» и «в» как будто совпадали. «Неужели он, наш командир?» — подумал я. Для уточнения отдали письмо и карту специалистам. Те ответили: «Нет, почерки не идентичны». Опять неудача, опять разочарование. Но поиски не прекращались.

Некоторое время спустя мне пришло письмо из совхоза «Асканийский» Херсонской области от Михайловой Раисы Васильевны. В нем говорилось, что ее муж, Михайлов Евгений Яковлевич, 1913 года рождения, был призван в 1940 году, служил в городе Новоград-Волынске танкистом. «Я получила от него всего одно письмо в июле 1941 года, где он писал, что вышли из жестокого боя, и на этом наша переписка прервалась. Лишь в 1944 году из военкомата мне сообщили, что Е. Я. Михайлов числится без вести пропавшим. Напишите, не был ли с вами в танке мой муж?»

А житель Харькова Филипп Иванович Семенов предположил, что Михайлов, фамилия которого значилась на карте, был его зять, Михаил Павлович Михайлов. «Ему в то время, — писал Семенов в письме ко мне, — было 35 лет, русский, уроженец Саратовской области, Татищевского района, член КПСС, служил в танковых частях».

Долгими и безуспешными были поиски, но вот в один из мартовских вечеров 1967 года, сидя у себя дома за столом и разбирая только что полученную почту, я нашел письмо электрика из совхоза «Красный забойщик» Криворожского района Николая Евсеевича Педана.

Он рассказывал, что перед началом войны ему пришлось быть в одной из частей недалеко от Минска. Когда началась война, он вместе с группой курсантов этой части под командованием майора, фамилию которого не помнит, выполнял отдельные задания. Однажды, разыскивая свои учебные боевые машины, они с майором и курсантами встретили в лесу танк. Письмо заканчивалось словами: «Пока все, что я хотел вам описать о себе, а остальное вам известно. С приветом — Николай Педан».

Читал я и перечитывал это письмо. И верилось, и не верилось, что это тот самый Николай, мой побратим по памятному рейду. Ведь столько было ошибок и разочарований в поисках, что я боялся обмануться и на этот раз.

Снова перечитал письмо и перед мысленным взором встал русоволосый молодой курсант с артиллерийскими петлицами, с которым я разговаривал ночью накануне рейда. «Видимо, все-таки он. Чует мое сердце, что теперь ошибки не должно быть».

Я пригласил Педана в Минск. На вокзале сразу узнал боевого друга. Годы несколько изменили его внешность, волосы поседели и поредели. Но это был он, Николай, тот скромный, с мягким украинским говором курсант.

В первый вечер мы засиделись допоздна. Воспоминаниям не было конца. Рассказывали, как кто спасся, когда танк был подбит, и что было потом. Оказалось, что Педан был тогда в Минске схвачен немцами и почти четыре года провел в плену. Вначале его вместе с тысячами других пленных красноармейцев держали в лагере в Минске, возле парка имени Челюскинцев, — морили голодом, избивали, травили собаками. Потом перевезли в товарняках в концлагерь на территории Польши. Здесь Педана и других узников заставляли от зари до зари долбить камень и возить его тачками из карьера для строительства дороги. Оттуда Николай с одним своим товарищем бежал, но их поймали. Товарищ погиб, а Педан попал в штрафной блок и еле остался жив после изощренных пыток и издевательств, творимых фашистскими охранниками.

Потом почти год он мучился в так называемом отборочном лагере, где узники зимой находились под открытым небом, на снегу, и того, кто не замерзал, отправляли дальше на работы, а окоченевших бросали в печи крематория. Это было изуверское «испытание на выживание», которое применяли гитлеровцы к нашим военнопленным. Последний год войны Николай провел в фашистском концлагере в городе Ульм, на территории Южной Германии, где содержались русские, французы, бельгийцы, поляки. Он прошел все круги фашистского ада и дожил до победы. После разгрома гитлеровской Германии и освобождения из лагеря Педан вернулся в Красную Армию, а после демобилизации уехал к себе на Украину и трудился в совхозе.

Я не мог без содрогания слушать об ужасах фашистских концлагерей, о мучениях, которые перенес там Николай Евсеевич. А он с восхищением выслушивал мои рассказы о боевых делах, о сражениях под Москвой, в Белоруссии и Восточной Пруссии. Утром моя жена, убирая квартиру, вынесла полную пепельницу окурков, оставленную после ночного бдения.

На следующий день состоялось наше выступление на Белорусской телестудии…

И снова пошли письма — в редакции газет, на радио и телевидение, ко мне домой. Снова развернулись поиски, которые продолжались не только в шестидесятые, но и все семидесятые годы.

В 1979 году Николай Евсеевич умер. Трудиться в совхозе остались его жена Оксана Пантелеевна и сын Юрий. Односельчане Педана чтут память героя легендарного танкового рейда.

Судьба остальных членов экипажа не установлена.

* * *

Однажды я получил письмо с приглашением от воинов-танкистов одной из частей побывать у них в гостях. Они просили выступить с воспоминаниями о боевых делах.

Меня это приглашение особенно взволновало. Побывать у нынешних защитников Родины, своих коллег по воинской профессии, конечно, хотелось, но, признаюсь, волновался…

В части меня проводили в кабинет политработника — высокого худощавого подполковника. Он познакомил с планом готовящегося в полку вечера «Традициям отцов верны», на котором предполагались выступления ветеранов войны и молодых воинов — отличников учебы.

— Выступления фронтовиков нам хотелось бы начать с вас, — сказал подполковник. — О вас многие наши офицеры и солдаты слышали, читали в газетах.

Мы поговорили о том, как лучше построить выступление, о чем желательно рассказать молодым воинам, что посоветовать нынешним танкистам.