Чтение онлайн

Она обвела всех тяжелым, враждебным взглядом.

— Вы здесь кого из себя ставите? Перёд кем номера выкидываете? Перед ней, что ли? — она кивнула на Марину. — Так она вам через неделю сама будет номера выкидывать. Не смотрите, что фраерша. Вы что, себя воровками считаете? — она презрительно усмехнулась. — А ну, скажи хоть ты, — бесцеремонно ткнула она пальцем в Нину Рыбакову. — Скажи, давно ли воровать начала и за какие громкие дела сюда попала? Что молчишь? А хочешь, я расскажу?

В бараке глухо зашумели. Маша быстро повернулась туда, откуда явственно донеслись недовольные возгласы.

— Что? Не нравится? Ну, так вот, пацаночки. Пошкодничать вы еще здесь немного можете. — Маша произнесла фразу, которую Марина совершенно не поняла, хотя слова были знакомые, русские, но никакой связи между ними, казалось, не было. — Отведите себе душу, только знайте край, да не падайте. А если чуть что — на себя пеняйте. Я хоть и «перекинулась», но к начальнику за помощью не побегу — сама справлюсь. И даже вот она, бригадир ваша, не все будет знать. Ну, все. Кто хочет идти в кино, пусть приходит к клубу к восьми. Пойдем, бригадир, надо в контору списки сдать, а потом заглянем в производственную зону, какой нам там цех выделили.

По дороге Марина сделала было попытку спросить Машу, почему все-таки Галя Светлова так внезапно ушла из барака, но помощница коротко ответила:

— Рано тебе еще такие дела знать. — И Марина поняла, что действительно — рано.

Конец дня прошел спокойно. Вечером все пошли в клуб. А до этого Нина Рыбакова подала Марине заявление, под которым стояло семь подписей. В заявлении было написано, что несовершеннолетние требуют немедленной отправки в колонию. Больше никаких просьб со стороны девушек не поступило. Во время сеанса они сидели тихо; даже когда рвалась лента, не кричали «сапожник». И вышли после сеанса притихшие и молчаливые. А картина была «Дети капитана Гранта», которую, наверное, все видели еще на воле, но теперь смотрели с тем же интересом. Спать улеглись быстро. Только Галя Светлова пришла в барак позднее всех — Марина видела, что она долго сидела на крыльце, плотно завернувшись в свой платок.

Марине очень хотелось поговорить с Машей, но девушка закрылась одеялом, отвернулась лицом к соседней койке, и Марина поняла, что помощница ее не расположена к разговорам.

А утром в столовую не пришла ни одна. Не было их и в бараке. А ведь когда Марина и Маша уходили в хлеборезку за хлебом для бригады, то девчонки одевались и, кажется, собирались идти завтракать.

— Нет их в бараке, бригадир, — сказала Варя, черноглазая, худенькая армянка с печальным взглядом и тонкими, нервными пальцами, которыми она часто поправляла густые волосы, падающие ей на лоб и глаза. — Я думаю — они в цех пошли, — добавила она.

— Без завтрака? Так как же они будут работать голодные?

— Работать? — Маша с сомнением покачала головой. — Вряд ли они сегодня будут работать. Да и в цехе их нет…

— Так где же они? Это ведь не лес, чтобы в кусты спрятаться.

— Ладно, будем посмотреть, — сказала Маша. — Идем пока в кладовую получать шерсть и спицы.

— Может, возьмем хлеб в цех? — неуверенно предложила Марина, думая о том, что девчонки сидят голодные.

Маша отрицательно покачала указательным пальцем пород носом бригадира:

— И не думай. Все дело испортишь. Овес за конем не ходит.

В кладовой бригадир Воронова получила клубки шерсти, спицы и крючки. Кладовщица сказала:

— Бригадку тебе подсунули — закачаешься…

Этим пророчеством начался первый день работы.

В цехе, как и предполагала Маша, никого не было, У окна сидела армяночка Варя, которую Марина послала в цех «встречать бригаду».

— Ну что ж, — вздохнула Марина, — подождем, может, придут.

Но через три минуты встала:

— Пойду поищу, где они…

— Не ходи, — остановила ее Маша, — они только того и ждут. Бери крючок, учись «веревочку».

— Я умею веревочку. В детдоме вязала, в первом классе.

Но оказалось, что простейшая эта операция была Мариной забыта, и «веревочка» получилась прямо-таки уродливая. Маша с сожалением сказала:

— Чему вас только учат в ваших институтах.

— Я училась в Инфизкульте, — попыталась оправдаться Марина.

— Какая разница? Носки и шарфы вязать — это каждый дурак должен уметь.

Она взяла спицы и села рядом с Мариной на высокую скамью у длинного стола. Опять бросилась в глаза Марине трагическая надпись на руке помощницы: «Нет в жизни счастя». Эта надпись с пропущенным мягким знаком, сделанная кривыми и неровными буквами, нагоняла на Марину тоску. И с каждой минутой настроение ухудшалось. Освоив «веревочку», Марина стала делать второй ряд варежки. Это оказалось нелегким делом. То крючок казался слишком тонким и вертелся между указательным и средним пальцем, как живой, то вдруг нитка становилась толстой и никак не пролезала в верхнюю ячейку. А иногда, наоборот, крючок давил на палец, нитка рвалась. Марина с завистью посматривала на проворные тонкие пальчики Вари, которая ловко орудовала пятью спицами. «Резинка» прибавлялась почти на глазах, как будто спицы сами набирали петли, выскальзывали, сбрасывали нитку и опять поддевали ее. А Маша вязала совсем уже виртуозно — она совершенно не смотрела на спицы. Это казалось Марине волшебством.

— Когда это вы научились так вязать?

Вартуш застенчиво улыбнулась:

— У нас в Армении все девушки домашнему делу приучены.

А Маша добавила:

— Здесь, девочка, всему научат: и читать, и писать, и горбушку добывать.

Потом Маша стала рассказывать о лесоповале, о сжигании сучков, о том, как надо приготовлять раствор для кладки печей, что такое «мастерок» и как надо бросать им раствор на дранку. Она умела плести рогожи, лапти, шить гимнастерки, шинели, маскировочные халаты; знала шесть сортов картофеля и столько же капусты и с увлечением стала рассказывать о финской стружке. Марина слушала рассеянно, так и не поняв, о чем идет речь. А Маша, проворно работая, говорила:

— И вот, понимаешь, решили мы время выгадать. Кто стоит у ножа — тому правой рукой бревно толкать, а левой стружку из-под ножа брать. Наберешь десяток, в сторону отодвинешь, другой наберешь…

Вартуш кивала головой:

— Понимаю, хорошо придумали — считать не надо.

— Вот именно! — оживленно подхватила Маша. — Сколько времени экономим! То мы, бывало, настрогаем кучу, а потом начинаем по тридцать штук связывать. За день чуть не два часа простоя. Ну вот, стали работать по-новому. К вечеру приходит бригадир. Петрович. Усатый такой дядька, морда красная, а глазки малюсенькие, как у борова. Мы ему: пожалуйста, принимай — полторы тысячи на душу. Он аж присел. «Никто, говорит, полторы нормы на финской стружке вручную выполнить не может. Разве только если женскую норму мужикам дать». И вот понес свое: где, говорит, сперли стружку? «Я, говорит, все эти штучки знаю, мастером леса три года был. На повале целые штабеля с места на место перетаскивали, за новые выдавали. А эту, говорит, финочку перетащить — раз плюнуть». Мы ему толкуем по-хорошему: «Башка твоя телячья, какой с тебя мастер леса, если ты в щепках не разбираешься? Дураку понятно, что стружка у нас сегодняшняя. Если бы, говорим, у тебя глаза на своем месте сидели, то ты бы увидел, какая она, эта стружка. Ведь осина, говорим, дубина ты стоеросовая, она ж темнеет, говорим, если на воздухе ночь пролежит». Ну, ругались, ругались, а все же записал полторы нормы. А на другой день пришел с утра и сел на чурку. «Я, говорит, с вас глаза не спущу весь день. Посмотрю, как ваши полторы нормы получаются». Ну, тут мы ему и дали жару. К вечеру по тысяче шестьсот пятьдесят преподнесли. А после уже о нас в многотиражке написали, и по всем лагпунктам стали стружку…

— Маша, а может быть, они в бараке? — с надеждой спросила ее Марина, не дослушав о финской стружке.

— Кто? Девчонки-то?

— Я пойду посмотрю, Маша… Невозможно ведь так…

— Пойди, пойди, утешь свою душеньку. Только что ты им толковать будешь? Какую агитацию разведешь?.. Смотри, бригадир, не просчитайся. Говорят тебе — не ходи, не кланяйся. Ну что ты им скажешь? Как вам, мол, девочки, не стыдно?..

В самом деле — что она им скажет? Ведь уже говорилось — и всем вместе и с каждой в отдельности. Никто даже и слушать не стал. Одна Нина Рыбакова посочувствовала: «Брось ты, Маришка, эту агитацию… Ничего не получится. Не будем мы работать, хоть какая ты ни расхорошая девчонка. Так и начальничку скажи — не будем».

Скажи ему, попробуй!.. Нет уж, теперь не пойдешь и не скажешь. «Я хочу сама…» Ну, вот и давай действуй, Марина Воронова.

Она чувствовала себя как человек, бредущий в темноте наугад в глухом и враждебном лесу. И действительно, брела вслепую… Какие тут нужны методы? Какие слова? Что делать с этими девчонками, какие доводы привести, чтобы они поняли: работать надо, необходимо… Гм… Необходимо. Ничего они не поймут, если скажешь: «необходимо». Надо что-то другое… Заинтересовать их как-то. Чем? Варежками? Петли, дырочки, дырочки, петли… Это только старухам интересно — для внуков носочки вязать. Но что другое? Да что там — другое! Ничто не интересно им, и ничего они не хотят знать. Вот на дурацкий «кордебалет» они способны, на это у них и организованность железная и инициативы хоть отбавляй. Кордебалет… Слово-то какое! Конечно, это Галя Светлова придумала. «Не воображай, что это мы — из-за тебя…» А ведь Мерина сначала и вправду подумала, что из-за нее. Теперь-то она поняла, что им нужен был любой предлог, лишь бы дать волю своей бесшабашности и разнузданности. Какая там солидарность! Даже три подружки — первые знакомые Марины — и то не собираются помочь ей. А ведь как будто хорошо к Марине относятся!