Чтение онлайн

— Испугал… — откровенно насмешливо взглянул на Виктора Куклин. — Ну, из меня мокрое место сделаешь, а с остальными как? Нас в колонии сколько пацанов, а ты, такой паразит, один. Вот и пораскинь мозгами, кто кого.

Он повернулся и вышел из мастерской. Петька поднял голову и смотрел на Виктора с нескрываемым злорадством. Натянули-таки ему нос на все сто!

— Ну, Генка, потопали, — сказал Ленька. — Сегодня Толька по зоне дежурит. — Он высморкался, отряхнул с валенок приставшую стружку. — Пошли.

— Сдыхайте вы здесь со своим Толиком! — яростно крикнул Виктор. — Чтоб от вашего чертова подсолнуха ничего не осталось, гады, твари продажные! Сматывайтесь отсюда, пока я вам холки не намылил!

Ребята остановились.

— Ты вот что, Рыжий, — сказал Генка, — кончай свой базар. По-хорошему предупреждаем.

Через секунду дверь за ними закрылась. Петька тоже поднялся и нерешительно сказал:

— Психовый ты какой. Смотри, свихнешься, в психиатричку положат. Что тогда делать будешь?

— У-у-уйди… — заскрежетал зубами Виктор.

Петька мгновенно выскочил за дверь.

Луна опустилась ниже. Бледный луч ее прощально осветил стружки на полу, зажег синюю искорку в обломке стекла и задержался на медной монете, лежащей вверх «решкой».

Когда Виктор через полчаса вышел из столярки, луны уже не было видно, и вдоль расчищенной дорожки неслась суетливая поземка.

В тот же самый вечер к концу рабочего дня Марина пошла в раздевалку швейного цеха. Это были самые обыкновенные сени, на стенах которых были прибиты деревянные вешалки, а за деревянным барьером стояла длинная скамейка, возле которой помещалась бочка с водой, ящик с песком и огнетушителем. Место за барьером называлось, по старой памяти, курилкой. Сюда девчонки прибегали во время перерывов — поболтать, посмеяться, посплетничать.

Слабая лампочка в пятнадцать ватт — здесь их называли «четверть света» — скупо освещала середину помещения, в углах царил полумрак.

Марина потопала ногами, стряхивая снег с валенок, и, словно напуганная ее резкими движениями, лампочка замигала и погасла.

— Черт те что! — вполголоса пробормотала Марина. — Опять там что-то стряслось…

Она подумала о том, что в цехе сейчас остановились машины, — значит, будет простой, который неизвестно сколько времени продлится. Гул машин действительно замер, и в наступившей тишине Марина ясно услышала прерывистый вздох и всхлипывание.

— Кто здесь? — спросила она.

Лампочка слабо разгоралась, повиснув в темноте зловещей красной спиралью. Марина шагнула к барьеру и повторила свой вопрос.

— Это я… — слабо отозвались из угла. — Я это… Мышка…

— Клава? Чего это ты здесь сидишь, да еще, кажется, плачешь?

— Ведьма выгнала… — Клава опять всхлипнула. — Не пойду я больше в цех, пусть меня отсюда отправят… Чего она издевается? Я не виновата, что иголки сто раз ломаются. А она не верит, говорит, что я нарочно. Я говорю: попробуйте сядьте за машину и сломайте иголку нарочно. А она: марш с конвейера, садись отдельно, шей завязки. А машина — развалюха, ничего не шьет. Я на ней и полкроя не успела сделать, а она снова придирается: шить не умеешь, тебя надо в хозобслугу отправить, у столовки дрова пилить…

— Какие завязки? — удивилась Марина. — Где она их взяла?

— Какие… Которые для маскхалатов. Послала за ними в закройный. А зачем они нужны, когда мы кальсоны шьем. Это она всем назло.

Лампочка наконец разгорелась. Марина увидела Мышку, прижавшуюся спиной к бочке. Девочка сидела поджав под себя ноги и засунув руки в рукава телогрейки. В «раздевалке» было холодно, и Мышка, видно, успела продрогнуть.

Марина прошла за барьер и села рядом с нею.

— А что же Светлова молчала? Как можно снимать мотористку с ленты? Это ведь значит — сорвать график!

— А что ей до графика! Галька не молчала, она сказала, что мою операцию шить некому, так разве Ведьма что понимает? И все пацаны бросили работу…

— Как бросили? — ахнула Марина. — А график?!

Мышка еще глубже спрятала руки и шмыгнула носом.

— Черт знает что такое! — Марина встала. — Пошли в цех, там разберемся.

— Не пойду. — В голосе Клавы послышались упрямые ноты. — Не пойду, и все тут. Я сейчас к капитану пойду. Пусть он или меня отсюда убирает, или Ведьму.

— Не болтай! Поднимайся и идем, слышишь?

— Можешь сама идти, она там целых полчаса орала: «Где культорг, почему в цехе нет?» — Мышка подняла голову. — Знаешь, она что сказала? Что ты все время в кабинете начальника сидишь, потому и в цех не являешься. Галька ей говорит, что ты в клубе, с Галиной Владимировной стенгазету пишешь… Так разве она поймет русский язык? Ты ей хоть как доказывай, она все равно свое орать будет… У меня завязки никак не получаются… Что я их, шила, что ли? Я ей: не могу, а она мне — вон из цеха! Ведьма усатая… — Клава заплакала. — Правду Толька Рогов говорит, что Салтычиха она… удавлюсь я, век свободы не видать… Пусть тогда ей за меня срок дадут…

— Ну ладно, перестань… Не хочешь идти — сиди здесь, мерзни.

В это время дверь цеха распахнулась, девчонки толпой бросились к Клаве, не заметив впопыхах Марину.

— Идем, пацанки, к начальнику!

В цехе запоздало прозвенел звонок, извещающий конец работы.

— Издевается над людьми!

— Гнать ее из колонии!

— Темную ей устроить!

— Ти-и-ше! — крикнула Марина. — Вы что, с ума все посходили?

Стало немного тише, но из цеха подоспела новая группа девочек, и Марине пришлось еще раз повысить голос.

— Правда, чего зря кричать? — рассудительно произнес кто-то. — Она же в цехе — услышит.

— Ну и что? Пусть услышит! — сердито крикнула Лида Векша. — Будто она не знает, что мы все ее ненавидим… Голову ей надо снести!

Марина схватила ее за руку:

— Замолчи сейчас же! А вы все живо отправляйтесь и барак. Где Соня?

— Здесь я. — Синельникова протолкалась к Марине. — Ладно, ты не беспокойся. Я их сейчас отведу в барак. А ты, Мариша, пройди в цех. Там еще Анка Воропаева осталась, брак исправляет. А Чайка с Ведьмой режется… Ведьма ей слово, Чайка — два… Иди, Мариша, как бы там чего не вышло. Знаешь ведь Гальку…

Но Галя уже стояла в дверях. Все повернулись к ней. Она махнула рукой:

— Разве с ней договоришься… А, ты пришла? — увидела она Марину. — Риммочка Аркадьевна там рвет и мечет: где культорг? Можно подумать — влюблена она в тебя, минуты побыть не может, если тебя не видит.

— Факт, влюблена, — сказала Нина Рыбакова, хитро сощурив глаза. — Только не в культорга, а в начальника. Потому и бесится, как дикая кошка. А он на нее плевать хотел, наш капитан.

— Верно, — поддержала подругу Лида. — Нужна она ему, как собаке боковой карман. Дураку понятно, что ей замуж хочется. Она поэтому, Маришка, и к тебе придирается… Ревнует.