Чтение онлайн

– Я лично и не сомневаюсь, - сказал Сахнин.

– Я тоже, - кивнула Анна Ивановна.
– Да и адвокат исходил из того же.

– Подсудимый во время судебного следствия также не исключал подобного варианта, - вставила Нина Александровна.
– Да и нелепо спорить с очевидностью. Верно, Борис Прокофьевич?

– Верно, - согласился Сахнин.

Степанова посмотрела на заседателей и подумала, что более разных людей трудно найти.

– Непосредственная причина смерти Шаблиной - лишь один из вопросов, которые нам предстоит сейчас решить, - сказала она и повторила: - Один из многих вопросов, Нина Александровна.

– Но он самый главный.

– Да как вам сказать... Ведь мы судим Шаблина, который обвиняется в убийстве. Именно его. Поэтому вопрос вопросов - участие подсудимого в происшедшем, его вина.

– У меня лично она не вызывает сомнений.

– А у вас?
– Степанова повернулась к Сахнину.
– Что вы скажете, Борис Прокофьевич?

Сахнин относился к числу тяжелодумов. Он никогда не спешил с ответом. И эта черта его характера подкупала Анну Ивановну, которая считала, что судье не положено торопиться с выводами.

Вот и сейчас он будто не слышал обращенного к нему вопроса, а молча смотрел куда-то поверх головы Анны Ивановны, плотно сжав губы.

О чем он в эту минуту думал? Что вспоминал? Лицо подсудимого? Заключительную фразу адвоката, просившего суд оправдать подзащитного за недостатком улик? Насколько Анна Ивановна поняла, речь адвоката произвела на Сахнина большое впечатление. И это вполне естественно: Григорий Аркадьевич Завельский был великолепным адвокатом, умевшим с блеском проанализировать весь доказательственный материал и наглядно показать суду все слабые места обвинения. Степанова привыкла делить адвокатов на две категории: "логиков" и тех, кто воздействует на эмоции слушателей. Но в Завельском идеально сочеталось и то и другое. Он всегда был грозным противником государственного обвинителя и на судебном следствии, и во время прения сторон. Его позиция обычно отличалась не только обоснованностью, но и оригинальностью, а в деле Шаблина было более чем достаточно материала и для обвинения, и для защиты. Да, контраргументы Завельского заслуживали самой внимательной и тщательной оценки.

– Итак, ваше мнение, Борис Прокофьевич?

– Мое мнение...
– сказал Сахнин, постепенно выходя из состояния задумчивости, - мое мнение... Мне кажется, что Нина Александровна не ошибается. Процентов на восемьдесят я тоже уверен, что Шаблин убил жену.

– На восемьдесят?

– Ну, может быть, на восемьдесят пять...

– Так что заседатели за обвинительный приговор, - с удовлетворением подвела черту Глоба.

– Нет, этого считать нельзя, - возразила Анна Ивановна, и Глоба с удивлением посмотрела на нее.
– Один из заседателей, Нина Александровна Глоба, - за обвинение, а другой заседатель, - Степанова кивнула в сторону Сахнина, - насколько я поняла, за оправдание.

– Но ведь Борис Прокофьевич тоже считает, что подсудимый виновен.

– На восемьдесят процентов...

– А этого разве мало?

– Конечно, - сказала Степанова.
– Уж если пользоваться "процентным языком", то судья, подписывающий обвинительный приговор, должен быть убежден не на восемьдесят и даже не на девяносто девять, а на все сто процентов. Вам обоим хорошо известно старое правило: каждое сомнение толкуется в пользу обвиняемого.

Глоба пожала плечами, а Сахнин крякнул и потер ладонью подбородок. Он был одновременно и согласен, и не согласен с тем, что сказала Степанова.

– Видите ли, Анна Ивановна... Оно, конечно, верно: с чистой совестью обвинительный приговор я подписать не могу, сомнения что там не говори, а имеются. Но ведь и оправдательный, если по справедливости разобраться и прикинуть, я тоже с незапятнанной совестью не могу подписывать...

– Почему?

– А если он виноватый? Как же оправдать-то? "Оправдательный приговор тогда вроде пропуска убийце... Иди, дескать, друг ситцевый, и дальше убивай, только уж на будущее старайся поменьше следов оставлять. Тут что-то не так, Анна Ивановна!

– А если он не виноват?

– Вот то-то и оно. Куда не кинь, везде клин. И так плохо, и эдак нехорошо...
– Он помолчал.
– Видно, не по мне заседательские обязанности. Плохой я судья.

– Почему же плохой?
– возразила Степанова.
– По-моему, хороший.

– Да уж чего тут хорошего.

– Судья должен уметь сомневаться, а вы вот умеете.

Сахнин усмехнулся.

– Разве что только это.

– Так вы за оправдание Шаблина?
– спросила Глоба у Степановой.

– Нет.

– За обвинение?

– Тоже нет.

– Я вас не понимаю, Анна Ивановна...

– Я - за сомнение, - сказала Степанова. Она слегка улыбнулась. Только за сомнение.

– Но ведь приговор должен исключать все сомнения?

– Совершенно верно.

– Что же вы предлагаете?

– Перед тем как выносить приговор, еще раз посоветоваться с прокурором и адвокатом.

Глоба поняла это слишком буквально и спросила:

– А тайна совещательной комнаты?

– Мы ее не нарушим. Для того, чтобы посоветоваться со сторонами, не обязательно приглашать их сюда. Нас интересуют не они сами, а их спор на суде, их аргументация, оценка улик. Разберемся поподробнее в их доводах. В споре, как известно, рождается истина...
– Степанова посмотрела на Сахнина.
– Истина и "стопроцентная убежденность"... Ну как, попробуем?

– Давайте попробуем, - сказала Глоба.

– Я - за, - присоединился к ней Сахнин.

И в совещательной комнате незримо появились еще двое: прокурор и адвокат - тот, кто поддерживал обвинение, и тот кто осуществлял на процессе защиту.

* * *

Речь прокурора, а затем - речь адвоката. Таков строго установленный порядок, которого судьи обязаны придерживаться в зале заседаний. Но в совещательной комнате они могут действовать по своему собственному усмотрению, здесь закон их не регламентирует. И тогда, в совещательной комнате, обвинитель и защитник не повторяли своих речей. На каждый аргумент прокурора тут же следовал ответ его процессуального противника. В этой полемике принимали участие судьи. Все трое: Анна Ивановна Степанова, Нина Александровна Глоба, Борис Прокофьевич Сахнин. Иногда они недоуменно пожимали плечами, иногда спорили, иногда соглашались.

Выглядело это, наверное, так.

Прокурор. Товарищи судьи! Работая много лет в органах прокуратуры, я выступал государственным обвинителем в самых различных судебных процессах. Но я не могу припомнить ни одного дела, которое было бы хоть отдаленно похоже на это. Я имею в виду не только изощренность и жестокость совершенного преступления, но и самого обвиняемого, его моральный облик, всю его жизнь, извилистую, полную лжи и презрения к тем нормам морали, которые естественны для каждого советского человека, гражданина нашего общества. И еще на скамье подсудимых - врач, человек, избравший своей профессией гуманность. Человек, убивший человека, - опасный преступник, но врач-убийца - преступник вдвойне.