Чтение онлайн

Обуреваемый неприятными мыслями, Томмазо жаждет почувствовать какой-то близкий запах. Инстинктивно он подносит к носу запястье и вдыхает аромат туалетной воды Jubilation XXV от Amouage, которой пользовался сегодня утром: корица и индийская давана, сильный и неповторимый аромат. Его любимый.

Потом он смотрит на сад. Он доволен работой. Это гениально – добавить в центральную клумбу розы Фейри Куин и другие из семейства полиантовых.

Порыв ветра, доносящий ароматы роз, пробудил в нем воспоминание о матери. Она любила ухаживать за цветами в оранжерее, творя чудеса своими маленькими ручками. И только тогда Томмазо видел ее счастливой. При виде роз его сердце сжимается, и он думает о ней, Эрминии, маленькой женщине с сильным характером, но такой нежной и хрупкой – совсем как эти цветы.

Если бы не Эрминия, Томмазо никогда бы не стал таким успешным. Мать всегда была для него примером стойкости и самопожертвования. Его отец мало уделял внимания семье. Он был зациклен на работе и с трудом справлялся с многочисленными любовницами, которые нарушали их семейное спокойствие. Невозможно забыть ее страдания от бесконечных измен мужа.

Дочь обедневших знатных венецианцев, она вышла замуж совсем молодой. У нее была довольно однообразная жизнь жены богатого человека, которой не нужно каждый день ходить на работу. После рождения сына она взяла на себя роль чрезмерно заботливой матери.

Мысли Томмазо возвращаются в тот день, когда мать покинула его навсегда. Ему было восемнадцать, когда она умерла. Тогда он дал себе слово никогда не страдать и не зависеть от кого-либо эмоционально. Для этого у него есть единственное оружие: контроль над своими чувствами. Томмазо всегда избегал конфликтов, которые видел в детстве, и легко превратил свои врожденные дипломатические качества в профессию.

Сигнал iPhone возвращает Томмазо в настоящее: он достает телефон из кармана брюк и проверяет электронную почту. Быстро читает письмо из посольства: похоже, ситуация наладилась. Пока неизвестно, когда будет следующая миссия, но он надеется, что останется в Европе, по которой скучает в дальних странах.

Положив телефон на круглый столик из кованого железа, он сплетает кисти в замок на затылке и делает наклоны в стороны. Выдох – наклон влево, вдох – в центр, выдох – наклон вправо. Симметрия очень важна, так же, как регулярность наклонов и ритм дыхания.

У Томмазо был прирожденный талант улаживать конфликты. И истинной причиной выбора профессии были для него отнюдь не астрономические заработки, а огромное желание влиять на обстоятельства. Любая дисгармония его всегда напрягала. В детстве – сломанная игрушка или беспорядок в комнате, потом – ссоры с женщинами, а сейчас – межгосударственные конфликты.

На четвертом наклоне в сторону он не выдерживает и звонит Юлиусу Шварцу, своему ассистенту по первой миссии в Берлине. Наверняка он знает подробности досадного происшествия в Эмиратах.

Шварц отвечает после пятого гудка.

– Слушаю, синьор Белли, – говорит он так, будто это он ждет новостей, а не наоборот.

– Нет, это я тебя слушаю, Юлиус, – голос Томмазо становится холодным и властным.

У них строгая иерархия с четким распределением ролей.

– Ничего нового, все стабильно.

Несмотря на то что Юлиус живет в Италии с десяти лет, он так и не смог избавиться от баварского акцента, выдающего его происхождение.

– Напротив, – возражает Томмазо. – На мой взгляд, отсутствие развития только усугубляет нестабильность ситуации.

– Я постоянно на связи с Пизан`o и Педрони, в соответствии с договоренностями, – поспешно уточняет Юлиус. – Ни в прессу, ни в засекреченные каналы ничего не просочилось.

– А что говорит Пизан`o?

– Что надо ждать и отстаивать свои позиции.

– Так ведь они не отстаивают никаких позиций, – недовольно замечает Томмазо. – Они делают все с точностью до наоборот. Посадить Фабрицио Стукки в военный вертолет и отправить на родину было самой контрпродуктивной и гнусной мерой, почти нарушением закона.

Томмазо испытывает некоторую досаду при мысли, что зависит от такого посредственного человека, как Гильельмо Пизан`o. Он представляет его во вращающемся кресле с батареей телефонов на столе, забаррикадированным в своем кабинете в Фарнезине, где он высказывает глупые идеи, лишенные дипломатической логики и здравого смысла.

– Это было единственным разумным вариантом, синьор Белли, – спешит успокоить его Юлиус. – Стукки не мог оставаться в Абу-Даби в ожидании бури – если бы она разразилась.

– А она разразится, если ничего не предпринимать.

– Юридическая служба делает все возможное. Как бы то ни было, если позволите высказать свое мнение, вам не стоит волноваться, поскольку вы в этом деле абсолютно не замешаны.

– Ну хорошо, Юлиус, – нервно отвечает Томмазо. – Я с тобой прощаюсь, но ты все равно держи меня в курсе.

– Разумеется. Будет сделано.

Томмазо кладет трубку и видит, как в ворота въезжает Линда. Она выходит из машины и направляется к нему быстрыми шагами. На ней – коротенькое асимметричное платье в крупный белый горох, черные лаковые туфли на низком каблуке; в правой руке – чемоданчик кислотно-зеленого цвета, из которого торчит несколько листов.

Пока она идет, из сумки выпадает несколько листочков. Линда резко нагибается, чтобы подобрать их, и делает это со спортивной ловкостью, не думая о том, что Томмазо не отводит глаз от ее ягодиц. Выпрямившись, уверенно идет с таким видом, будто ее единственное желание – заставить мир улыбаться.

Линда сутками работала над проектом Белли, преодолевая скептицизм Бози, который мешал ей своей критикой. Не говоря уж о коллегах: Аличе с каждым днем становилась все зловреднее, а Людовико вообще перестал с ней разговаривать. Они только и делали, что вставляли ей палки в колеса. Каждый проявил себя в меру своей испорченности.

Но Линда уверена в успехе; ее цель – сделать этот проект в лучшем виде. При подготовке чертежей она постаралась учесть пожелания Томмазо (и в меньшей степени – его подруги Надин). Линда поняла, какой стиль ему близок, и надеется, что чертежи скоро обретут конкретную форму.

Было бы слишком банально сделать виллу просто в классическом стиле. Поставить мебель и предметы интерьера эпохи венецианских патрициев, которые покидали летом свои дворцы на Канале Гранде и перебирались в роскошные особняки на материке. Линда предпочла пойти более сложным путем.

– Добро пожаловать, – Томмазо пожимает ей руку.

– Извини, что опоздала. Давно ждешь?

– Нет, что ты. Я и сам только что приехал.

Он лукавит – не хочет акцентировать на этом внимание.

– Слава богу, – вздыхает Линда. Она всюду опаздывает и знает, как это может взбесить людей.