Чтение онлайн

Пока новгородец раздумывал, как избежать нежданной опасности, от толпы отделился высокий голубоглазый молодец, вооруженный рогатиной. Грубая посконная дерюга накинута на его плечи вместо одежды, лицо обрамляют тонкие, как лен, но спутанные, волосы. Он что-то сказал своим, и вокруг наступила тишина. Спиридонович догадался: голубоглазый молодец — предводитель ватажки. Приблизясь к Спиридоновичу, молодец остановился, опустил рогатину и заговорил.

— Не понимаю, — потряс головой Спиридонович и подумал: «Холопы меченосцев. Что надо им?» Не смерть, не потеря товаров, коими нагружена ладья, страшили Спиридоновича, а то, что может он изведать вражий полон.

Голубоглазый заговорил снова, Спиридонович молча смотрел на него. Молодец поманил кого-то из своих. К ним приблизился босой, с заросшим бородою лицом ватажник. Рваное рубище еле прикрывало тощее тело.

В заскорузлых, жестких от мозолей руках он держал сухой заостренный кол. Ватажник посмотрел на Спиридоновича и молвил по-русски:

— По одёже и обличью сужу — ты, молодец, Новгородской земли житель?

Услыхав русскую речь, Спиридонович готов был обнять незнакомого, но вовремя спохватился: поймут ли его радость ватажники?

— Правду молвил, житель. Новгородец я. А кто вы? Почто грозите мне?

— Зачем ты пришел на наш остров? — спросил ватажник.

— Не своею охотой. Шли мы на ладьях из города Висби, а утром нынешним буря разметала ладьи. Где мы, какая и чья эта земля?

Ватажник передал на чужом языке то, что услышал от Спиридоновича. Голубоглазый молодец выслушал, подошел ближе.

— Это мастер Кууск, наш староста, — сказал ватажник, показывая на голубоглазого. — Он говорит, что мы рады видеть у себя, на Сареме-острове, гостя новгородского. Ливонские лыцари хитростями и насилием захватили нашу землю, а нас, свободных эстов, обратили в холопов. Не стало у нас сил терпеть тяготы холопства, мы взяли оружие, окружили лыцарские замки: или разрушим их, или погибнем. От русичей мы не знали зла. Мастер Кууск и народ наш просят тебя, гость, и товарищей твоих побыть на острове. Мы бедны, много бед приняли от лыцарей люди наши, но для друзей у нас найдется кров.

— Передай, житель, мою благодарность предводителю вашему и народу на Сареме, — сказал Спиридонович. — Не найдется ли на вашем острове искусного мастера, который осмотрел бы нашу ладью и исправил то, что повреждено морем?

— Где ладья и твои товарищи, гость?

— Внизу. Укрылись на тихой воде. Оттуда я поднялся сюда…

Гулом одобрения и сочувствия встретили эсты слова Спиридоновича. Окружив его, жали ему руки. Кууск велел передать Спиридоновичу, что у них есть мастера, которые осмотрят и исправят ладью.

Ни в Новгороде, ни в Висби Василий Спиридонович не слыхал о восстании эстов на Сареме против ливонских рыцарей. Между тем восстание началось весной, под Юрьев день. Эсты изгнали рыцарей с северной половины острова и с восточного берега; епископ Генрих бежал в Ригу. Лишь на юге острова прочно держался замок командора Эрнста фон Эльтона. Эсты оказались бессильными перед каменными стенами замка. То, что из беседы с мастером Кууском и жителями узнал Спиридонович о борьбе их с Орденом, и удивило и обрадовало новгородца.

— Знаем мы повадки лыцарей, но с вашим оружием, — показав на заостренные колья в руках окруживших его эстов, Спиридонович горько усмехнулся, — устоять ли противу мечей и копий?

— Правду сказал ты, гость, и не легко правду слышать, — ответил Спиридоновичу мастер Кууск. — Мало у нас оружия, неумелы мы в битвах. Не хитростями — кровью своей добываем свободу. И помощи нам нет. Если ты, как друг, пришел к нам — рады мы послушать твои советы.

Спиридонович проснулся и услыхал: кто-то зовет его по имени. Хотел открыть глаза, но веки были так тяжелы, что недостало силы разомкнуть их. Смутно, впросонье, припоминалась буря на море, скала, на которую волна бросила ладью, встреча с эстами… А после? Спиридонович оказался в курной избе. Ясно представил он гладкий земляной пол, очаг и глиняный горшок у огня. Промелькнуло в памяти лицо молодой женщины, крутящееся колесо прялки и зыбка около. Старик с гордым и суровым лицом. Были еще люди, они шумно приветствовали гостя. Спиридонович не успел понять, когда видел он все это, как вновь услышал потревоживший его сон голос.

— Проснись, Василий Спиридонович! Не ждал, не гадал, что встретимся.

Голос знакомый. Спиридонович открыл глаза. Изба та же, какая помнилась ему. Серый тусклый свет струится в узкую, затянутую сухим бычьим пузырем оконницу. Рядом… Афанасий Ивкович.

— Крепок был сон у тебя, Спиридонович, — говорит Ивкович. — Жаль было тревожить, да не утерпел.

— Ты… Афанасий?!

— Я. Все, кто со мной были, здравы. Пришли мы в здешний погост, а навстречу, глядим, Ромаш… От него о тебе узнали. Война, слышь, на островке-то. Не пора ли ладьи нам в море спускать?

— Ивашко с тобой? — будто не разобрав тревоги, прозвучавшей в голосе Афанасия Ивковича, спросил Спиридонович.

— Здесь он; на улице, с жителями. Есть тут один среди эстов, который русскую речь понимает. Родом он, сказывает, с Ладоги. Пристал как-то к Сареме-острову, обжился тут и не вернулся домой. Баба тутошняя у него, чада народились… Григорьем, сказал, его зовут.

На улице Спиридонович встретил Ивашку и не узнал молодца. За всю путину, как отвалили от Новгорода, Ивашко держался так, словно ничто не радовало его на море; тихий был, задумчивый. Не весел ходил он и в Висби, сторонился людей. Как-то спросил его Спиридонович: о чем у молодца грусть-тоска? Ивашко не открыл душу побратиму, сказал обиняком: не мне, мол, Василий Спиридонович, жить в чужой стороне, то ли дело на Новгороде. «Закончим торг, к половине лета будем дома», — утешил его Спиридонович, но Ивашко не повеселел.

Сегодня он иной. Казалось, не знал он моря, не ходил на ладьях в Висби, не видел бури морской, не знал и страха перед нею. Глаза у Ивашки блестят, резкие морщинки, бороздившие лоб, разгладились, на губах улыбка, во взгляде, в каждом движении его — удаль и лихость молодецкая. Позови его сейчас Спиридонович на поединок полюбовный — не отступит. Не поразился Ивашко и тому, что увидел Спиридоновича, словно заранее знал, что рассерженное море не причинит зла гостю.

— Ивашко! — позвал Спиридонович.

— Спиридонович! Ой, да рад ли ты, что пристали мы к берегу?

— Не знаю, чему радоваться? — усмехнулся Спиридонович.

— Счастливо пристали… Видел людей здешних?

— Видел.

— Худо живут, а люди смелые, добрую кашу заварили лыцарям.

— Какую кашу?

— Богатыри люди, — Ивашко еще раз похвалил восхитивших его эстов. — Ни жительства своего, ни жизни — ничего не жалеют в борьбе; всего дороже им их остров и воля. Но трудно им, — при этих словах лицо Ивашки потемнело. — У лыцарей мечи острые, копья и топоры боевые; сами в броне, а эсты бьются кольями вместо копий. Побьют их лыцари.

— И я о том думаю, Ивашко. Не многолюдством — хитростью и оружием выиграют лыцари битву.

— Что делать, Спиридонович?

— Пришлые мы люди, Ивашко. Что пользы эстам в похвале нашей.

— По-иному бы помочь.

— Как? Мы не в Новгороде Великом, сами в беде.

— То и добро, что не в Новгороде, Василий Спиридонович, — сказал Ивашко, и глаза его вновь заблестели. — Из Новгорода не достать Сарему, издалека жалели бы, а мы здесь. Слава бурному морю Варяжскому за то, что бросило оно к острову наши ладьи! Дозволь, Василий Спиридонович, тем, кто охочь из наших, удаль оказать, помериться силой с лыцарями!