Чтение онлайн

В груди застывает воздух, а ещё через секунду он превращается в колья, и я не просто перестаю думать о чем-то ещё, я перестаю думать вообще.

С нашего последнего и единственного рассвета прошло уже несколько месяцев, и он с тех пор не искал встречи. И может, моё лицо – это последнее что он хотел бы видеть сейчас, и неожиданная боль сдавливает рёбра, почти ломая их. И я не имею права к нему идти, что я скажу ему, явившись за полночь? Мои глаза, моё неумелое сочувствие, извечный холод моих рук – ничего из этого ему не нужно.

Но слова неожиданно находятся сами, и мне не приходится мучительно вырывать из души каждое, оставляя кровоподтёки.

– Ты обещал, что бы ни происходило, держать меня за руку, но когда это случилось, меня рядом не было, и сейчас у меня немного колет ладони, но я здесь, поэтому…

– Спасибо, – это всё, что он говорит, а потом заключает мою руку в свои и подносит к лицу.

Вельзевул сидит в большом глубоком кресле, прикрытый пледом, и на коленях его – бумаги, и это чужие истории болезней. Он пытается забыться от своего горя, с головой уходя в чужое, даже не думая жаловаться на жизнь, потому всем сейчас непросто, а он, ну, сейчас он сидит здесь, живой, а тысячи остались там – мёртвые. Но если взглянуть на ситуацию с другой стороны, все оказывается предельно просто: он теперь прикован к этому креслу насмерть, и без чужой помощи ему не подняться из него уже больше никогда.

Я не хотела этой боли, но сейчас смотрю в его глаза, и это всё, что я могу для него сделать, и лучше, наверное, не делала бы ничего.

Все кто был дорог, кто важен, уже сказали тебе свои слова сочувствия, похлопали по плечу, обещали за тебя отомстить.

И кто теперь сидит у тебя в ногах? Монстр, убивающий ради забавы. Безумец, день ото дня соскальзывающий всё глубже во тьму. И из его глотки рвутся ободранные вымученные слова и обещания, но ты так и не услышишь ни одного, потому что произнести их не хватит сил.

Так продолжается до утра, мы сидим, тихие, при свете единственной свечи, не в силах разрушить это надрывное оглушающее молчание. Мне хочется сказать всё на свете, но не получается – ничего. И остается только гладить его по волосам, не смея коснутся губ, смотреть в глаза, глотать всю эту тоску, это отчаяние, не находящее себе выхода. Она мешается с привычным теплом и светом, ощущаясь от этого только ещё острее, оставляя за собой бессилие, поделённое на двоих, потому что одного оно бы просто сломало напополам.

С наступлением утра наше время истекает, и я исчезаю из его кабинета, из Пандемониума, и из Преисподней вообще, не объясняя ничего и никому, оставляя за собой только ветку сирени в стакане из-под чая.

Адский лекарь должно быть решил, что я бросила его, едва только схлынул первичный порыв жалости, решила, что он не нужен мне такой, и значит, пусть разбирается с этим сам. И судя по его лицу, с которым он оборачивается, едва я снова появляюсь в дверях его кабинета через несколько недель, он действительно думал именно так.

– Я принесла целебные травы. Они укрепляют кости, и, если честно, на ноги ставят мёртвого. Тебя тоже поставят.

– Лилит, ты человек… – мягко начинает он, но я прикладываю палец к его губам, не позволяя закончить, потому что всё, что он собирается сказать – известно мне наперёд. Ты человек, и мало что смыслишь в медицине, и мне приятно твоё желание помочь, но тут ничем не поможешь, ты уж прости.

– Я человек. Я ведьма. Я нечистый дух. И если ты мне сейчас не доверишься, я сверну тебе шею, уяснил?

По сути, я совершаю ту же самую ошибку что и он, зеркалю её почти издевательски точно. Не протягивай руку, если не в силах спасти, никогда и никому не давай ложную надежду, иначе сгинете вместе. Но я уверена в своих травах, и в своём желании помочь прежде, чем окончательно соскользну в бездну, и поэтому я здесь.

– Это яд? – лекарь морщится, делая первый глоток, и звучит обиженно и беззащитно, словно ребёнок. – Ты хочешь меня отравить?

– Мой дорогой Вельзевул, – я обхожу его кресло и опускаюсь на подлокотник, – если бы я действительно хотела тебя отравить, я подала бы тебе самый прекрасный напиток из всех, что когда-либо бывали у тебя во рту. А путь к исцелению лежит через страдания. И через веру. Привыкай.

– Если бы я мог сбежать, я бы сбежал, – фыркает демон, но второй глоток всё-таки делает.

– Вельзевул, – я беру его лицо в свои руки и серьёзно заглядываю в глаза. – Ты не можешь в шутки, – но потом вдруг понимаю, что улыбаюсь.

Десять чашек и половину луны спустя, он вдруг толкает меня в бок и говорит: смотри. Десять чашек, бесконечное количество проклятий и уговоров, сотни тоскливых взглядов и тысячи «всё будет хорошо» мы пережили, и теперь он вдруг толкает меня в бок: смотри, я снова могу пошевелить ногой.

– Плесни мне еще отравы по такому случаю, – он шутливо бодается, пользуясь тем, что я застыла на месте, и улыбка у него лучистая.

– Если ты еще раз назовешь это отравой, я плесну ею тебе в лицо, – предупреждаю для порядка, но звучать строго или хотя бы немного обиженно у меня не получается, голос дрожит от счастья.

– В смысле отвара! Я хотел сказать отвара! – Вельзевул закрывает руками лицо и смеётся-смеётся-смеётся.

На двадцать первой чашке он уже пробует ходить, хотя толком не может ещё даже стоять. Первый шаг ему даётся, а второй получается неровным, и демону приходится опереться на моё плечо, но вес Второго Повелителя Ада оказывается для меня непосильной ношей, и тогда мы оба заваливаемся на его диван. Он осторожно укладывается рядом, и переплетает свои пальцы с моими.

– У тебя доброе сердце, – говорит вдруг, прижимаясь носом к моей щеке.

– Ты ведь совсем не знаешь меня, – я отнимаю руку и отворачиваюсь, чтобы не видел моих глаз.

Ты не знаешь и – господи – точно не хочешь знать, что в те короткие промежутки времени, когда меня не бывает рядом, я убиваю с упоением ненормального. Потому что в Пандемониуме меня нервируют даже стены, они давят, оставляют без сил, и мне почти всё время душно, и с каждым разом нужно все больше, чтобы полегчало хоть немного. Убиваю, и мне так блядски хорошо от этого. И я уже не заморачиваюсь с тем, чтобы искать только ангелов, в расход идут люди, обреченные на Ад. Князь говорит, что всё равно легче сдохнуть, чем жить где-нибудь на пустошах Седьмого круга, но ты такого не скажешь никогда.

Зеркала теперь до обморока пугают меня, потому что я знаю, что скоро перестану узнавать в них себя.

Я медленно слетаю с катушек и ты – единственное, что пока еще держит меня на поверхности.

Но ты уже совсем скоро поправишься, и я перестану быть тебе нужна.

***

Ветер седьмого круга – раскалённые добела лезвия. Он переносит с собой бесчисленное количество песчинок, жжёт лёгкие, раздирает кожу, и видимость здесь поэтому почти нулевая, но это последнее, что беспокоит. С губ не сходит эта безумная улыбка поехавшего, в голове еще звенит от кайфа, и на одежде остаётся тёмными пятнами чужая кровь, но я уже начинаю понемногу снова приходить в себя.