Чтение онлайн

по совершении часов и мессы все вместе выходят к дневным трудам.

Эти четверо приняли правило строже и тесней, чем блаженного Василия или Бенедикта: отказались от мехов, льна и даже конопли, довольствуясь некрашеной шерстью, и так рьяно отдалились от черных монахов, что в противность их одежде стали носить белую. Никто из монахов не вкушал ни мяса, ни крови до времен Карла Великого, который прилежными мольбами добился у папы Льва разрешения на мясо для цисмонтанских монахов, выпросив им еще и животное масло, так как лаврового у них, в отличие от трансмонтанцев, не было [162] . Цистерцианцы же, не приемля этого послабления, блюдут строгость старинной стези [163] , чуждаясь мясоядения. Однако свиней они выкармливают многими тысячами и продают бекон — может, и не весь; голов, ног, копыт не отдают, не продают, не выбрасывают; что с ними делается, Бог весть. Сходным образом и что там с курами, которые у них в великом обилии, — это между Богом и ними.

Они отвергли церковные владения и все неправедные приобретения, живя, как апостол, трудом рук своих [164] , удалив всякое корыстолюбие; но это до времени. Не знаю, что они затевали и что сулили в своей завязи, но что бы ни сулили, плод вышел такой, что мы страшимся деревьев. В ту пору они во всем держали себя так смиренно и просто, ничего алчного, ничего своекорыстного не делая, ничьему плачу не отказывая в утешении, никому не делая, чего себе бы не желали, никому злом за зло не воздавая [165] , безупречность храня от бесчестья, как бальзам от грязи; все восхваляли их субботы и желали стать, как они. Так они сделались народом весьма многочисленным и распространились во многих обителях, имена коих заключают в себе некий намек божества, как Божья Хижина, Божья Долина, Гавань Спасения, Взойди-на-Небо, Дивная Долина, Лампада, Ясная Долина [166] . Из сей последней взошел Бернард и начал сиять меж другими, а скорее — над другими, как Денница [167] среди ночных светил, муж скорого красноречия, заставлявший колесницы объезжать грады и замки, чтобы отвозить оттуда истинно верующих к нему в обитель. По всем пределам Галлии он был носим духом, а какие совершал чудеса, о том писал Жоффруа Осерский; верьте ему [168] .

Я был за столом у блаженного Томаса, в ту пору архиепископа Кентерберийского; подле него сидели два белых аббата [169] , рассказывавших о многих чудесах помянутого мужа, то есть Бернарда. Поводом стало читавшееся там послание Бернарда об осуждении магистра Петра, вождя номиналистов [170] , больше согрешившего в диалектике, чем в изучении Священного Писания: ведь этим последним он занимался от сердца, а в той трудился вопреки сердцу и многих ввел в те же трудности. Читали послание господина Бернарда, аббата Клервоского, к папе Евгению [171] , который был его монахом, и никто из этого ордена не занял вслед ему сего престола. В послании говорилось, что магистр Петр был горделив, подобно Голиафу, Арнольд из Брешии — знаменосец его, и еще многое в том же дурном смысле. Воспользовавшись случаем, аббаты хвалили Бернарда и возносили до звезд. Тут Иоанн Планета, слыша о добром магистре то, чего не желал и от чего огорчался, говорит: «Видел я в Монпелье одно чудо, многих удивившее» — и на просьбы рассказать о нем начинает: «К этому великому мужу, коего вы справедливо восхваляете, в Монпелье приведен был связанным один бесноватый, дабы тот его исцелил. Сидя на большой ослице, он давал повеления нечистому духу при молчании стекшегося народа и наконец молвил: „Развяжите связанного и отпустите на свободу”. Бесноватый, почуяв, что его выпустили, начал со всей силы швырять в аббата камнями, неотступно преследуя его бегство по улицам, пока было можно; и даже когда люди его связали, он не отводил от аббата глаз, хотя рукам воли не было». Не понравилась эта речь архиепископу; он грозно говорит Иоанну: «Это и есть твои чудеса?» А Иоанн: «По крайней мере те, кто там был, назвали это достопамятным чудом, ибо этот одержимый был кроток и ласков со всеми, а опасен одному лицемеру, и еще, сдается мне, это было осуждением самонадеянности».

Подобным же образом два белых аббата беседовали о помянутом муже в присутствии Гильберта Фолиота, епископа Лондонского, восхваляя силу его чудес. О многом было поведано, и вот один из аббатов говорит: «Хотя эти рассказы о Бернарде и правдивы, я видел однажды, как ему отказал дар чудотворения. Один человек с бургундских рубежей умолял его прийти и исцелить его сына. Мы пришли и нашли его мертвым. Господин Бернард велел вынести тело в отдельный покой и, выгнав оттуда всех, лег на мальчика [172] и, сотворив молитву, встал; но мальчик не встал, а лежал мертвый». Тут я: «Вот несчастнейший из монахов; никогда я не слышал, чтобы монах лег на мальчика и мальчик не встал сразу после него». Аббат покраснел, а многие вышли, чтобы отсмеяться [173] .

Общеизвестно, что после этой неудачи с чудотворением у сказанного Бернарда случилась и другая, славе его не удружившая. Вальтер, граф Неверский [174] , умер в Шартрезе и был там погребен. Поспешил господин Бернард к его могиле; и когда он, простершись там, весьма долго молился, молил его приор пообедать, ибо пришло время. Бернард на это: «Не уйду отсюда, пока не заговорит со мною брат Вальтер» — и возопил громким голосом: «Вальтер! гряди вон» [175] . Но Вальтер, не слыша глас Иисуса, не обрел ушей Лазаря и не вышел.

Так как в мой рассказ замешался Арнольд из Брешии, позвольте сказать, если вам угодно, кто он был такой, как мы это слышали от его современника, мужа славного и большой учености, Роберта из Бернхема [176] . Этот Арнольд был после Абеляра осужден папой Евгением, без обсуждения, без защиты, заочно, не из-за его писаний, но из-за проповедей. По высоте рода Арнольд был знатным и великим, по учености — величайшим, по благочестию — первым; он не позволял себе ни еды, ни платья сверх того, что требовала строжайшая нужда. Он странствовал с проповедью, не своего ища, но Божьего [177] , и сделался для всех любезен и удивителен. Когда он пришел в Рим, римляне почтительно внимали его учению. Наконец он прибыл в курию и увидел столы кардиналов, нагруженные золотыми и серебряными сосудами, и роскошь их трапез; пред господином папой он осудил их благостно, но им это было тягостно, и они изгнали его вон. Он вернулся в город и начал учить без устали. Стекались к нему горожане и с удовольствием его слушали [178] . Случилось им услышать, как помянутый Арнольд в слух кардиналов, в присутствии господина папы держал речь о презрении к наградам и маммоне, а кардиналы его выставили. Люди сошлись перед курией и поносили господина папу и кардиналов, говоря, что Арнольд — человек добрый и праведный, а сами они — алчные, неправедные и дурные, не свет мира [179] , а смрад мира, и в таком роде, и едва не пустили в ход руки. Насилу успокоилось это возмущение; отправив послов к императору, господин папа объявил Арнольда отлученным и еретиком, и не отбыли назад посланники, пока не довели дело до его повешения.

Монахи, белые и черные, как ястреб — испуганного жаворонка, замечают свою добычу, то есть рыцарей, у которых можно пощипать перья, — расточителей наследственных имений или людей, скованных долгами. Их-то они обольщают у своих каминов, подальше от шума и гостеприимных хозяев, то есть общедоступных мест [181] ; щедро потчуют и ласково просят навещать их чаще, сулят такую пышность ежедневно, и лица у них все время веселы; показывают им, голодным, свои кладовые, рассыпают пред их глазами все, какие можно, сокровища монастыря, чтоб поглядели; пробуждают в них надежду; обещают удовлетворить их нужды, тащат к алтарям, рассказывают, кому они посвящены, сколько празднеств совершается тут постоянно; делают их братьями в капитуле и общниками в молитвах; оттуда ведут, как говорит Вергилий,

Черные монахи, чьи уставщики — блаженные Василий и Бенедикт, в наши дни обрели себе новых подражателей, которые и правило признают то же, и, пылая сильнее, прибавляют от себя кое-что посуровее; мы называем их белыми или серыми монахами [183] . У черных есть правило носить самое дешевое в своих краях рубище и только по особому разрешению — овчину; у белых же в ходу овечья шерсть, пряденая, не знающая искусственной окраски, и хотя они потешаются над черными из-за их овчин, сами они в равной мере богаты многочисленными и мягчайшими одеждами, которые, не будь они вырваны из рук красильщиков, сделались бы драгоценными алыми ризами, королям и князьям отрадою. Черные, сидя с Марией у ног Господа [184] , слушают Его слово, им не позволено выйти вон для работы; белые, хотя и сидят у Его ног, выходят трудиться, совершая всякую сельскую работу своими руками. В своей ограде они ремесленники, вне ее — полольщики, пастухи, торговцы, в каждом занятии прилежнейшие; волопасы и свинопасы у них — лишь из их числа; к заботам ничтожнейшим и низким, а также к женским делам, каковы дойка и тому подобное, они не привлекают никого, кроме своих послушников. Они — все во всяком деле, потому полна земля владением их, и хотя Евангелие не позволяет им помышлять о завтрашнем дне [185] , у них такой запас добра, прирастающего их заботой, что они могли бы взойти на ковчег с уверенностью Ноя, у которого не осталось снаружи ничего, о чем заботиться. Они стоят в известном отношении к единому началу [186] , то есть аббату Сито, обладающему властью изменять что угодно по своему усмотрению. Пищи, от которой сами воздерживаются, они не предлагают и гостям, но и не позволяют проносить внутрь стен то, чего сами не дают. Это свидетельствует, что их воздержание — ради того, чтоб достичь изобилия, ибо одна из рук алчности — скупость. Быков и плуги они берут взаймы, но ссужать своих не могут. Им позволено улучшать свой жребий, но не ухудшать его: для слабых они сироты [187] , пред сильными — просители, соседям докучают, побежденных изгоняют, под добродетельным предлогом присваивают все, что служит их выгоде. Если спросишь о каком-нибудь из их обманов, ответ наготове, такой правдоподобный, что при виде его и само Евангелие обвинишь во лжи. Кто милосердно пригласит их разделить с ним его поле, хоть и может показаться их ближним, но будет изгнан вон. «Не делай другому, чего себе не хочешь» [188] : ни это предписание им не страшно, ни многое другое в этом роде.

У них есть разные послабления для каждого случая, им самим известные, но одно общеприменимое: в защиту насилия, хищения или всего, на что толкнет их жадность, они говорят: «Обираем египтян, обогащаем евреев» [189] , будто они единственные, кого вывел Господь из мрака. Они сильно усекают Царство Божие, если им мнится, что все, кроме них, сбились с пути. Если ни пророки (которых они не помнят), ни Господь Иисус, ни апостолы не нашли эту дорогу, но оставили ее нехоженой, то Господь или отказал нам в ней из неприязни, или не знал ее, или же она дурна. Однако Господь говорит, что нам следует остерегаться лжепророков, которые приходят в одеждах овчих, как эти, внутри же суть волки хищные, как эти, стоя на углах улиц, молятся, как эти, расширяют хранилища свои, как эти, увеличивают воскрилия [190] . Не расширяет хранилища тот, кто обитает на небе и говорит: «Мне же да не будет хвалиться, разве только о кресте Господа нашего Иисуса Христа» [191] . Не хвалится о кресте Христовом тот, кто распинает других, чтобы хвалиться самому; и кажется мне, весьма расширяют свои хранилища те, кто одних себя называют евреями, а всех остальных — египтянами.

С фарисеем говорят они: «Мы не таковы, как прочие люди», но не говорят: «Даем десятину от всего, чем владеем». С ним же говорят они о каждом из нас: «Не как тот мытарь»; мы же говорим: «Боже, милостив буди нам грешным» [192] . Если внемлет гордыне Господь и не взирает на смирение, подлинно они евреи, а мы — египтяне; но если подлинно они израильтяне, то имеют любовь к Богу и к ближнему; а если кто преследует ближнего, как живет в нем любовь к Богу? [193] Двухчастно единство любви, Бог даровал ее человеку, а человек — Богу, чтобы она прославлялась в обоих отношениях нераздельно и чтобы одно не было любезно без другого. Нет никого, кто не радовался бы доброму делу от другого человека, — следственно, никого, кто не имел бы ближнего. Итак, сколь бы далеко от себя они ни держали тех, кто их принял, однако это их ближние: и если они их ненавидят, как же Бога любят? [194] Но они говорят, что любят их в Господе, а любовь в Господе определяют как желание спасения душе ближнего; всякую помощь телу они исключают. На этот манер я точно люблю моих врагов: пусть бы они разрешились и были с Христом! [195] Никого никогда я не ненавидел так жестоко, чтобы не простить все умирающему. Поэтому говорю уверенно: «Отпусти нам долги наши, как и мы отпускаем должникам нашим» [196] , ибо моя ненависть вместе с врагом умирает и я настолько отпускаю все, что желаю ему блаженствовать на лоне Авраамовом [197] . Но они преследуют и любят. Затворить утробу для брата своего, когда он в нужде [198] , — что это? разве это не значит — терзать еще сильнее того, кто уже изнурен? Как восседает на награбленном любовь [199] , которая ничего не делает неправильно? Как пребывает в похвальбе та, что не гордится ? Как силком присваивает себе чужое та, что не ищет своего? Как радеет о прибыли та, что не своекорыстна? Как с алчностью отгоняет жителей от отеческих пределов та, что милосердна? Как не терпит соседа та, что терпелива? [200] Если у них есть любовь, откуда? Плохое гостеприимство оказывают ей те, кто вводит ее в дом, обнажив от всех ее добродетелей. Если они любви не имеют (как нам кажется; да не позволит Бог, чтоб так и было), то лишены корня добродетелей, и ветви их засохнут. Если же имеют (о, когда бы так!) — без милосердия, без терпения, главных ее крыльев, не сможет она достичь небес, лишенная своей красы, и все, что вздела на себя чужого, ей придется вернуть с позором, и откроется ее срам [201] .

Они говорят: «Господня земля, а мы одни — сыны Всевышнего, и кроме нас нет достойного обладать ею» [202] . Не говорят: «Господи, не достоин называться сыном Твоим, не достоин, чтобы Ты вошел под кров мой» [203] ; не говорят: «Недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Твоей» [204] ; не говорят, что почитаются достойными претерпеть поношение за имя Христово [205] , но достойными всем обладать. Не говорят, что их недостоин мир [206] , но что они достойны мира. Будь они миротворцами, были бы сынами Божиими [207] ; но каким образом они миротворцы, не вижу, ибо в грабеже мира нет. Если они сыны Божии, то и сыны Вышнего, а следственно, боги, ибо «я сказал: вы боги и сыны Вышнего все» [208] . Во всяком случае, они не боги христиан, которых донимают, но язычников, которые одни с ними вместе продолжают нас преследовать, с тех пор как иудеи по бессилию прекратили. Пусть же узнают, что они такое, от пророка, говорящего: «Все боги язычников демоны, Господь же небеса сотворил» [209] . Мы же в Того верим, Кто небеса сотворил, ибо Он не есть Бог, хотящий беззакония [210] . Бог наш — не как бог их; наш Бог есть Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова [211] , и не недавний бог, а их бог — новый. Наш говорит: «Кто не оставит все ради Меня, недостоин Меня» [212] , их бог говорит: «Кто не приобретет все ради себя, недостоин меня». Наш говорит: «Имеющий две ризы пусть даст неимущему» [213] ; их бог: «Если не имеешь двух риз, отбери у имущего». Наш: «Блажен помышляющий о нищем и убогом» [214] ; их: «Блажен творящий нищих и убогих». Наш говорит: «Следите, чтобы не отягощались сердца ваши заботами житейскими, да не постигнет вас день внезапный» [215] ; их говорит: «Следите, чтобы не облегчались мошны ваши заботами житейскими, да не постигнет вас, как путник, убожество» [216] . Наш говорит: «Никто не может служить Богу и мамоне» [217] , их говорит: «Никто не может служить Богу без мамоны» [218] .