Чтение онлайн

— Дядя Сафрон! — радостно воскликнул Егор, подбегая к старику, в котором узнал своего посельщика Анциферова. — Ты откуда тут взялся, здравствуй!

— Егорша, здравствуй, родной, здравствуй! Из дому я, откуда же больше, в подводах вот вторую неделю тиранят.

— Как живете-то там, мама-то как, здорова?

— Да ничего-о-о, жива, здорова, недавно видел ее, разговаривал. Ну, конешно, печалится старуха шибко, об тебе особенно. С осени, говорит, с Семенова дня, ни духу про тебя, ни слуху.

— В тайге жил, письмо-то написать недолго бы, а как его переслать?

— Я тоже ей толковал, ну мать, сам знаешь. А брат твой, Михаил, у белых служит, в Первом Забайкальском казачьем полку, в Чите, кажись, он стоит.

— В белых, значит, братище мой!.. Вот оно что-о! В библии-то не зря, значит, сказано: «Брат пойдет на брата». Ну, а другие наши: Игнат Козырь, годки мои — Алешка Голобоков, Санька твой?

— Нету Саньки больше. — Сафрон помрачнел, насупился и, помолчав, продолжал изменившимся, глухим голосом: — Сказнили его злодеи-то эти. Всю зиму в тайге скрывался, а на фоминой неделе вздумал домой заявиться, своих повидать. Втроем пришли: Мельников Петро с ним да Игнат Козырь, он-то и подвел всех: добрался до самогону и нализался до бесчувствия. А тут, как назло, карателей целая сотня нагрянула. Саньку с Петром упрятал я надежно, а Козыря и найти не мог. Где его черт носил, никто не знает. Ночью разбудил я Саньку с Петром: бегите, говорю, самое время, пока все спят. И ушли бы, кабы не Козырь, будь он трижды проклятой. Уходить без него не захотел Санька, какой ни на есть, да товарищ, нельзя бросать на погибель. Зашли за ним, а он лежит в кладовке — «ни тяти, ни мамы». Давай отливать его холодной водой, а ночи коротки стали, — пока возились с ним, светать стало. Повели они его, почти что волоком, и кто-то из недругов наших увидел их, атаману сообщил. Атаманом-то теперь у нас Титка Лыков, а ты сам знаешь, что за человек, семеновец ярый к тому же. Ну и вот, только они к перевозу на Ингоду — и белые за ними. Забрали и в тот же день… всех троих… за поскотиной. — Сафрон глухо, с натугой кашлянул, помял рукой горло. — Саньку моего… четырьмя пулями… прошило.

И, отвернувшись, замолчал, дрожащей рукой потеребил конскую гриву, тронул уздечку, выправил челку.

— Через это и надумал в отряд ваш поступить, — вновь заговорил он, немного успокоившись и обернувшись к Егору. — Винтовку раздобыл вот, подмогнул вашим маленько. Это им за Саньку моего первая отплата.

Из дальнейшего разговора узнал Егор, что Сафрон вторую неделю находится у белых, что вместе с ним здесь еще два старика из Вёрхних Ключей — Захар Корольков и Никита Демин. Подошли и те двое; узнав Егора, дружески приветствовали его, искренне обрадованные неожиданной встречей. Егор начал рассказывать землякам про свои скитания по тайге, но в это время его окликнул молодой кучерявый партизан:

— Ушаков! Хоменко требует тебя, живо!

— Иду, иду, — заторопился Егор, пожимая старикам руки. — Вы уж меня извините, дело военное. А маме поклон от меня передайте, живой, мол, здоровый.

И, подхватив шашку, бегом к Хоменко, а тот уже шел к нему навстречу.

— Вот что, Ушаков, — заговорил он, останавливаясь, пристально глядя на Егора, — задача тебе боевая, выполнишь?

— А что оно такое?

— Мы сейчас уходим в отступ, в тайгу. А сюда вот-вот белые должны нагрянуть. Надо их не допустить в село, задержать, чтобы мы могли оторваться от них, уйти подальше, понял?

— Понять-то понял, а мне что делать?

— Во-о, видишь? — Хоменко показал рукой на цепь сопок южнее села, северные склоны которых густо заросли березняком. Сопки эти правее села понижались, образуя седловину, через которую пролегла проселочная дорога. — Белым, кроме этой дороги, нет другого пути, тут их и надо остановить. Возьми с собой человек двадцать боевых ребят, ручной пулемет, патронами снабдим вас в достатке, займи эти сопки возле дороги и постарайся задержать беляков часа на два. Выполнишь — на коней и за нами следом, в Гришкин хутор, понял?

— Так точно, понял?

— Выполнишь?

— Постараюсь.

— Иди к Рудакову, возьми у него людей и действуй.

Егор не стал дожидаться, когда Хоменковский отряд (выросший больше чем вдвое) выступит из села, а, заполучив под свою команду два десятка боевых конников, на рысях повел их падью к востоку от села. Верстах в двух от поскотины, оставив лошадей с коноводами в лесном укрытии, бойцы двинулись к сопкам, указанным Хоменко. Когда пересекли широкую кочковатую падь и, поднявшись до полгоры, пошли лесистым косогором, к Егору подошел Маркел Никифоров.

— Неладно, однако, делаем, Егорша, — заговорил он, оглядываясь на то место, где остались их коноводы.

— Чего такое? — насторожился Егор.

— Коноводов далеко оставили. Вить вон уж сколько прошли, да ишо до позиции-то с версту идти. Это, паря, шибко далеко. В случае беды какой, когда доберемся до коней?

— Зато место приметное: видишь, во-он береза старая, со сломанной вершиной, — коноводы-то как раз там!

— Боюсь, не обошли бы нас с тылу.

— Смотреть будем. Нам бы только продержаться два часа, а там, если и обойдут, беды не будет. Искать нас в этом березнике все равно что иголку в копне сена, отсидимся до ночи, а как стемнеет — к коноводам и ходу.

Прибыв на место, Егор разделил своих бойцов надвое, занял сопки по обе стороны дороги. Позиция оказалась очень удобной для обороны. Южные голые склоны сопок круто опускались в долину, посередине которой чернел уходящий вдаль проселок.

— Хорошее местечко, видать далеко отсюдова, — сказал Егор, проходя вдоль залегших в цепи партизан, и, остановившись, осведомился. — Я у кого-то из вас часы видел?

— У меня, — отозвался лежащий за камнем Игнатьев. — Серебряные, «Павел Буре», — похвастал он, оглядываясь на Егора, — за джигитовку получил на службе.

— Были у меня такие-то, — вздохнул Егор, пристраиваясь рядом с Игнатьевым. — Как узнал, от какого злодея они мне достались, загнал их к чертовой матери за ведро самогону. Всем взводом пили потом за погибель Семенова. Сколько прошло, как наши отступили из поселку?

— Да уж скоро час.

— Значит, еще час с небольшим, и можно уходить, а беляков, пожалуй, и не дождем.

Однако белые появились вскоре же. Головная сотня их спешилась под горой, жиденькой цепью пошла на приступ.

— В разведку идут, — сказал Егор, пристраиваясь с ручным пулеметом за большим камнем рядом с Игнатьевым. — Сейчас мы их… во-он до тех камней подпустим. — И тут, как уже было с ним однажды, подумал: «Своих, русских, выцеливаю, бож-же ты мой!» Но тут же застыдился минутной слабости, скрипнул зубами — Какие они свои, контра, мать их… — И, злобясь на самого себя, скомандовал: — Ро-о-та… пли!

Сотня белых, не приняв боя, откатилась обратно. Так же успешно отбили и вторую атаку. Время, назначенное Хоменко для задержки, истекло, когда в долине внизу показались главные их силы. Цепью развертывалась пехота, а из леса напротив заговорили пушки горной батареи. Ужасающий вой первого снаряда прижал партизан к земле, разорвался где-то позади, вблизи села.

Когда Егор уже выполнил боевое задание, белые накрыли цель, начали поливать шрапнелью сопки, занятые партизанами; сразу же появились раненые, и Егор дал команду отступать к коноводам.

А в это время белые открыли стрельбу из пулеметов.

Партизаны один за другим покидали сопки, исчезали в густой, яркой зелени березняка.

Оставшись один, Егор понаблюдал, как цепи семеновской пехоты перешли долину, намереваясь широким охватом атаковать сопки, уже оставленные партизанами, и, закинув пулемет на спину, поспешил следом за своими. Патронов у него осталось три штуки в нагане и два пулеметных диска.

Лавируя между деревьев и заслоняясь рукой от хлеставших по лицу веток, торопливо шагал он вперед, ориентируясь на раскинувшийся внизу поселок, избы которого виднелись в просветах между деревьями. Стрельба позади грохала все глуше и глуше, и вдруг выстрелы захлопали совсем недалеко, впереди.