Чтение онлайн

— Прости нас, Михайло Матвеич, что не уберегли от вражьей пули, земля тебе пухом, — с трудом выговорил Данило охрипшим голосом и, вытерев глаза верхом папахи, кивнул своим: — Пошли, товарищи!

Так и вышел Данило из дому с папахой в руке, уже в ограде надел ее и, глянув на зарубленного им карателя Жарких, сказал:

— Надо забрать у них оружие, Михайлову шашку отдадим Марихе, остальное заберем с собой.

— К красным едем? — спросил Фартусов.

— А куда же больше-то? У нас теперь один-единственный путь, другой дороги нету. Седлать надо скорей — и ходу!

Из обоза Ермоха возвращался уже в половине октября. Из трех хозяйских лошадей ему удалось сохранить лишь одну рыжую кобылицу, да и то потому лишь, что была она кривая — с бельмом на левом глазу, двух других подменили. Одного коня взял у него казак-семеновец, взамен отдал своего охромевшего гнедого мерина. Ермоха осмотрел новичка, определил, что у него "мокрец", воспользовавшись дневкой, принялся лечить: мокнущую ранку под щеткой залил разогретым тарбаганьим жиром, стал прибинтовывать к ней листки подорожника — и вылечил.

Дважды увольнялся Ермоха из обоза, дождавшись подмены, и оба раза его заворачивали обратно встречные части белогвардейцев. Так и добрался он до Мотогора, где весь обоз отбили у беляков красные партизаны. Но тут, уже перед тем, как обозников отпустили по домам, взяли у Ермохи и второго коня. Партизан — чернобровый, кудрявый, как двухмесячный ягненок, в широких плисовых штанах — сожалеюще вздохнул, отдавая Ермохе своего коня в обмен на пантелеевского Рыжка:

— Владей, дед, моим Савраской! В обиде не будешь на Яшку Гагеря, конь этот сто сот стоит.

Ермоха внимательно оглядел саврасого, прощупал ноги, заглянул "в зуб".

— Шестую траву ест Савраска. Мда-а, конь стоящий, по всему видать, только не тебе бы на нем ездить! Ишь до чего спину-то довел, ездок задрипанный! Всыпать бы тебо за этого Савраску плетей хороших!

— Плете-ей? Ишь ты, какой прыткий! — огрызнулся партизан. Он уже накинул на рыжего седло, подтягивая подпруги, покосился на сердитого старика. — И чего ты пристал ко мне, как банный лист! Ты кто такой есть? Буржуй недобитый? Постой, посто-ой, где же я тебя видел? — Гагерь, что-то припоминая, наморщил лоб, уперся в Ермоху пристальным взглядом и, что-то вспомнив, хлопнул себя ладонями по бедрам. — В Улятуе! Точно, дом у тебя под цинковой крышей, штаб наш в нем находился, помнишь?

— А как же, помню, все помню, — заулыбался Ермоха, нелепая догадка красного конника развеселила старика, — богатые люди, они памятливые, не то что ваш брат — голытьба!

— Ты мне тут хиханьки да хаханьки не разводи, — злобно, с придыханием, продолжал Яков, — думаешь, под бедняка нарядился, так я тебя и не призначу? Я вас эдаких наскрозь вижу. Ишь в обоз его поманило, заместо того чтобы дома сидеть да на внучат своих интересоваться!

— Истинная правда! — Ермоха согласно кивал головой, посмеивался, оглаживая бороду. — А сыновей-то у меня да внучат как у волка жеребят!

— Так я тебе и поверил. Сыновей-то в белые отправил, а сам в обозники заделался, чтобы за нами доглядать да своим доносить про всякие секретности наши. А ну, идем к командиру!

— Да ты што, очумел, што ли? — задетый за живое, Ермоха уже не смеялся, и голос его зазвучал по-иному, — В шпионы меня произвел! Ах ты паскудник, молокосос паршивый, ишо и пугать меня вздумал! Как бы я тебя не пугнул да не потащил к командиру вашему! А ну, брысь от Рыжка!

Яшка и глазом моргнуть не успел, как Ермоха вырвал из рук его повод и, завладев конем, сдернул с него седло.

— Я т-тебе покажу кузькину мать, — дрожащими от злости руками развертывая подседельник, хрипел обозленный старик, — я т-тебе…

— Дядя Ермоха! — раздался позади его знакомый голос.

Старик, выпрямившись, обернулся и седло из рук выронил от удивления. Перед ним стоял широкоплечий, черноусый командир в гимнастерке цвета хаки, перекрещенной на груди ремнями от шашки и пистолета.

— Рудаков, Ванчо! — обрадованный встречей, Ермоха то принимался обнимать молодого друга, целовать, то, чуть отстраняя от себя, любовался им, восхищаясь. — Какой ты, брат, стал важнецкий, а! В командирах ходишь, сотней небось командуешь? Как ты сказал — эскадроном? Да это, поди, все равно? То-то, ох, приеду домой уж и порасскажу…

— Дядя Ермоха, — Рудаков, улыбаясь, похлопал старика по плечу, — мне ведь некогда, к командиру полка вызывают срочно. Будет время, я разыщу тебя здесь, тогда уж и поговорим, — и, подхватив левой рукой шашку, чуть не бегом устремился мимо обозных телег в улицу.

Ермоха проводил его взглядом, обернулся к молча стоящему Якову:

— Ну што? Понял теперь, какой я есть шпиён? Эх ты-ы, чадо мамино. — И снова поднял седло, развернул войлочный подседельник и, тыча пальцем в твердые натеки грязи и пота, поднял голос: — Это што-о? Не видел, наездник чертов! Тебе не на коне ездить, а в пешехоте топать. Сейчас смени потник, а то и Рыжка не получишь!

— Ладно, — угрюмо буркнул Яков, не двигаясь с места.

— Иди, иди, не стой! Русским языком сказано, потник раздобудь новый или козлину [8] , ступай.

В село на Урове Ермоха прибыл перед вечером. Солнце еще не закатилось, по улице, впереди Ермохи, лениво брели отставшие от стада коровы, кое-где видны возы со снопами припозднившихся сельчан, на гумнах желтеют клади заскирдованного хлеба. Против старого пятистенного дома с замшелой крышей Ермоха остановился, привернув переднего коня к оглобле, прошел в незакрытые ворота. При первом же взгляде на просторную, заросшую лебедой ограду Ермоха определил, что в доме нет хозяина, потому и усадьба в такой запущенности. Там, где когда-то была поленница дров, теперь чернеет пустое место, засоренное мелкой щепой, да обрубок слеги лежит на чурке, а рядом на земле валяется топор. Поодаль, чуть видные в засохшей по-осеннему лебеде, лежат бороны, одиноко торчит телега, а на гумне не желтеют клади снопов.

Из двора с ведром молока и подойником в руках вышла хозяйка дома — черноволосая, полная женщина. Ермоха поприветствовал ее, попросил разрешения на ночевку.

— Заезжай, ночуй, — кивнула головой хозяйка и, не сказав больше ни слова, прошла в дом.

В избе, когда зашел туда Ермоха, управившись с лошадьми, хозяйка уже хлопотала возле печки, сапогом раздувая самовар. На скамье возле стола сидела седовласая старушка в черном платье и коричневой косынке. Две русоголовые девочки, сидя на печке, с любопытством уставились на чужого человека.

— Проходи, садись, — сказала старушка, ответив на приветствие Ермохи, — да скажись, чей, откудова?

— Издалека, бабушка, в подводах вот уже третью неделю обретаюсь.

— Звать-то как тебя, величать?

— Э-э, бабушка, сроду меня никто не величал. Ермохой зовут, только и всего.

К ужину хозяйка приготовила жареной картошки со сметаной, а вместо чаю густо заваренной чаги с молоком.

Словоохотливая старуха рассказала Ермохе о своем житье-бытье, что сам хозяин дома, сын ее Петро, с ранней весны ушел в партизаны, что хлеб посеять помогли им двоюродные братья Петра, они же помогали невестке и на покосе.