Снова зори схвачены окалиной,И за все ответственна вдвойне,Снова я затянута окраинойГорода, нерадостного мне.Хорошо, что в эти дни расплатыВсе забыла мудро и легко,И что имя у тебя крылато,И что небо слишком высоко.
«В заботе о земных своих долгах…»
В заботе о земных своих долгахСлети ко мне, архангел!Я сплю, и у меня Сибирь в ногах,А в головах — Архангельск.Мне потому твоя печаль видна,И ширь ее, и длинность,Что у меня самой в ногах — вина,А в головах — повинность.Ты правою неправотою живИ эту кару разделил со мною.Я сплю, ресницы влажные смежив,Захлебываясь белой тишиною.Я сплю среди покоя и снегов,Я в них судьбу зарыла.А ты глядишь глазами всех богов,И трезво и бескрыло.
«Смятение мое, сметение…»
Смятение мое, сметениеВсего того, чем я жила.Морозы белые с метелями,Мои напрасные дела.Моя условная усладаТем, что усталой не слыла.Вот и доделала, что надо.А что, и вспомнить не смогла.И ничего не знаю кроме,Что, зиму новую кляня,Уже замерзли окна в доме,В единственном, где ждут меня.
«Что ты глазами серыми мглисто…»
Что ты глазами серыми мглистоСмотришь, как на подследственную?А мне и цветисто, и голосистоПо давней веселой наследственности…И я отвечаю глазами раскосыми,Что мне это все не важно,Ведь мне за теми большими откосамиВажно прослыть отважной.Мне важно снег приложить к виску,Чтоб голова не шумела.Ведь я не зря на своем векуДелала, что хотела.
«Взоры твои любопытны, но благостны…»
Взоры твои любопытны, но благостны.Что же, смотри.Русские церкви снаружи радостны,Мрачны внутри.Ты это знать по крови обязан.Знаешь — гляди!Ты еще верой чужою не связан.Всё впереди.
«Единоверие. Единовластие. Единокровие…»
Единоверие.Единовластие.Единокровие.Книгу закрыла и отложила,Сдвинула брови я.Чуть повела плечьми,Сбросила тяготы.Вспомнила красные,Спелые ягоды.Мох на болоте.Вздох о заботеДуха и плоти.Красные ягоды,Вязкие соки.Самые краткие,Крайние сроки.Губы запачканы.Руки замараны.Встало густое,Гудящее маревоМох на болоте.Вздох о заботе.
«Ах, быть, ах, слыть, казаться дурой…»
Ах, быть, ах, слыть, казаться дурой.Молчать на эти: — Почему? —Накрою ноги волчьей шкурой,Роман зачитанный возьму.И, словно вновь перелистаюСудьбу неладную свою,Просчеты все пересчитаюИ жизнь легко перекрою.
«А нашим семьям не до нас…»
А нашим семьям не до нас.И вот, едва кивнув друг другу,Мы прогибаем прочный настИ вновь пускаемся по кругу.И сильный снег идет, не тая.И сладко сонно повторять:— Ах, дорогой, приобретая,Мы всё сумели потерять.Но снова любим, снова дружим,И липнет жизнь сама к рукам,Не открывая нам, что кружимПо концентрическим кругам.
Мой монастырь
Мой монастырь весь на чужих уставах,Весь на чужих запретах и заставах,Но в том беда, что синяя рекаК монастырю немыслимо близка.Но в том беда, что, слабое созданье,Я так люблю опасное желаньеЗагадывать и строгий знать ответ —Не для монашек светит синий свет.И обливаться светлыми слезами,Узнав, что люди с синими глазами,Не ведая, кто я и как зовут,Лишь по другую сторону живут.
«Ручьи глубоки, реки же бездонны…»
Виктору Астафьеву
Ручьи глубоки, реки же бездонны,И родина отселе не видна.Мы беглые чалдоны, мы чалдоны,И в этом наша внешняя вина,И вешняя поблажка даровая,И горевая наша благодать,Чтобы, глаза ночами закрывая,Уж ни о чем доступном не гадать.Чтоб, принимая дорогую долю,Не спрашивая больше о цене,Нам удалось повеселиться вволюОт давнего величья в стороне.
«Написано мною на ленте…»
Написано мною на ленте,На черной, в те черные дни,—Сибирский святой Иннокентий,От новой любви сохрани!Прошу, коль в твоей это власти,Простив мне былые долги,От новой напрасной напасти,От новой беды сбереги!Веди под холодное знамяВ моей одинокой ночи!…Но гаснет неверное пламяОтвергнутой, жалкой свечи.
«Сядем. Выпьем стакан до донышка…»
Сядем. Выпьем стакан до донышкаИ любую красу полоним.Погляди на меня, чалдонушка,Зауральским взглядом своим.Погляди на меня раскосыми,Умоляю тебя, погляди!Я ступаю ногами босыми,И большие снега впереди.Сердцу снова дано удариться,Вздрогнуть сердцу дано под рукой.Ты пойми — не боюсь я стариться,Я боюсь остаться такой…