Чтение онлайн

Но отнюдь не просто избавиться от исторического события, оставившего множество свидетельств с разных сторон и глубоко укорененного в коллективной памяти жертв; поэтому приходится еще и активно отрицать его. Это наглядно проявилось в официальном отношении к 100-летию памятной даты. В апреле 2015 года по мере приближения 24 числа атмосфера в Турции становилась все более напряженной. Как утвердить собственную позицию в дни, когда весь мир будет вспоминать об армянском геноциде? Турецкие политики воспользовались близостью двух исторических дат: начала армянского геноцида 24 апреля 1915 года и победы турецкой армии 25 апреля 1915 года в сражении на Дарданеллах против союзных сил Антанты, их колониальных войск ANZAC из Австралии и Новой Зеландии. Память о 24 апреля просто проигнорировали, перенеся на этот день коммеморацию о событиях 25 апреля 1915 года. Таким образом, история преступления была перекрыта историей победы. Бывшие противники, сражавшиеся в Галлиполи, давно помирились; теперь их объединяют общие воспоминания победителей и побежденных: Турция стала для представителей ANZAC хранительницей национальной памяти о поражении в Галлиполи, где погибло множество солдат. Две памятные даты, 24 и 25 апреля 1915 года, вошли в явный конфликт. Победа над войсками ANZAC должна была затмить собой память об армянской трагедии и заставить забыть о ней. Это было фронтальным наступлением на память: за геноцидом последовал мнемоцид.

Отрицание армянского геноцида служит в Турции одним из парадигматических элементов государственной политики, что прочно закреплено в четырех столпах государства: в политике; в правовой сфере – статьей 301 Уголовного кодекса, предусматривающей наказание за оскорбление турецкой нации; в системе образования – за счет контроля над учебниками истории; и в армии. Однако существует важное исключение: гражданское общество. В нем усиливается интерес к запретным страницам собственной истории и растет сочувствие к ее жертвам. Здесь мне хотелось бы привести несколько примеров. Начиная с 2009 года 28 тысяч турецких граждан сделали в рамках интернет-инициативы то, что отказывается делать глава государства: они принесли извинения за «великую катастрофу» [100] . На рубеже тысячелетий неожиданно обнаружилась еще одна группа свидетелей геноцида, которые, поздно осознав себя в качестве жертв массовых репрессий против армян, стали передавать свои воспоминания внукам. Речь идет о девочках, забранных из пеших колонн, которыми гнали депортированных армян. Девочек приютили турецкие семьи, воспитавшие их мусульманками. Утратив после принудительного обращения в ислам свою прежнюю идентичность, они росли в том окружении, где ничто не напоминало им о былой жизни и коллективных страданиях. Память о прошлом вернули им не армянское государство и не армянская диаспора, а сами турецкие семьи и турецкое общество. Эти глубоко личные воспоминания, пробудившиеся за последние годы в турецких семьях, нарушили те жесткие запреты и строго охраняемые границы, с помощью которых государство хотело избавиться от неудобной истории. Важную роль в этих новых подвижках памяти сыграли литература и кино. Фетхие Четин рассказала в своей трогательной книге «Моя бабушка» историю, поведанную ей, турецкой внучке, ее армянской бабушкой, что взволновало и потрясло турецкое общество [101] . Пока политики продолжают выстраивать идеологический защитный вал, отвергают факты, запугивают людей и препятствуют свободному общению, в сердцах многих представителей турецкого общества давно происходит интенсивная эмоциональная работа по осмыслению своей истории, которая будет воспринята следующими поколениями.

Что вообще известно в Германии об этом событии, являющемся частью и немецкой истории? В Первой мировой войне Германия была союзницей турок Османской империи. От этого партнера ожидалась существенная военная поддержка. С начала депортации и уничтожения армянского населения на месте присутствовали немецкие политики и журналисты. Это означало, что им выпала роль невольных свидетелей и очевидцев. Если логика войны четко противопоставляет друг другу две группы участников – победителей и побежденных, то в преступлении против человечности участвуют три группы: преступники, жертвы и наблюдатели. Поскольку очевидцам приходилось наблюдать совершаемое преступление на протяжении долгих месяцев, перед ними возникал этический выбор: встать на сторону преступников, то есть сделаться сообщником и пособником убийства, или же перейти на сторону жертв, то есть сделаться свидетелем неслыханного преступления. «Преступление против человечности», как это уже тогда называлось, не могло ускользнуть от внимания международных наблюдателей [102] . С первых же часов послам и представителям других стран или международных организаций стало известно о начавшемся геноциде, о чем недвусмысленно говорилось на языке тогдашнего времени. В турецких сообщениях шла речь об «уничтожении армян», «основательной чистке от внутренних врагов» и о «поголовном истреблении армян в Турции». Незамедлительно последовала международная реакция. По сообщению американского посла Генри Моргентау, «смертный приговор вынесен целому народу»; к этому он добавил: «…я уверен, что вся история человечества еще не видела подобной жестокости. Любая резня, любые гонения, совершавшиеся в прошлом, кажутся незначительными по сравнению со страданиями армянского народа в 1915 году». Ему вторит немецкий канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег, также считавший, что история не знала ничего подобного. Впрочем, его интересовало не столько уничтожение целого этноса, сколько отношение к союзной державе во время войны. Поэтому он оперировал аргументами не морального, а стратегического характера, заявляя: «Нашей единственной целью является удержание Турции на нашей стороне до конца войны независимо от того, погибнут армяне или нет. При затяжной войне Турция будет нам еще очень нужна» [103] .

Наряду с политиками и дипломатами за насилием против армян следили ученые, врачи, предприниматели, инженеры, миссионеры и медсестры, приехавшие из разных стран. Между ними были и немцы. Оставались ли они равнодушными к катастрофе зрителями или становились моральными свидетелями преступления, зависело от индивидуального решения. Среди немцев находились примеры обеих позиций: политик Бетман Хольвег руководствовался исключительно логикой войны, моральные соображения оттеснялись прагматикой и оппортунизмом на второй план. Но были такие, кто всерьез принял на себя моральную ответственность перед мировой общественностью за свою роль очевидца трагических событий. К их числу принадлежат, например, Йоганнес Лепсиус, составивший подробный «Отчет о положении армянского народа в Турции» (1916), Армин Т. Вагнер, подготовивший развернутый документальный фоторепортаж, или Франц Верфель, переработавший исторические документы в потрясающий роман «Сорок дней Муса-Дага» (1932).

Не следует упускать из виду значительные различия между армянским Агет и еврейским Шоа. В 1915 году еще не было методичной бюрократизации убийств, поставленного на конвейер производства трупов; армян просто безжалостно вырезали, большое количество беззащитных людей выгнали в пустыню, где они были обречены на мучительную смерть. Но прослеживаются и важные параллели. Джеффри Хартман перечисляет страшные эпизоды страданий армянского народа: «унижения, грабежи, депортации, погромы, истязания, поджоги, резня». И добавляет: «ни от чьего внимания не ускользнут параллели» [104] .

Одной из таких параллелей служит взаимосвязь между войной и преступлением против человечности. Под защитой и прикрытием войны, а также под давлением поражений происходит экстремальная радикализация насилия против различных меньшинств. Готовность к эскалации насилия обусловлена крайне взрывоопасной смесью страха и агрессии. Беззащитные жертвы оказались совершенно не готовы к беспримерному злодеянию по отношению к себе. Государственный террор пользовался в обоих случаях клинически абстрактными, чисто функциональными понятиями. Речь шла о решении «армянского вопроса» или, соответственно, «еврейского вопроса». При этом имелись в виду не отдельные представители этнического сообщества, а народ в целом, который предполагалось уничтожить. Преступление повторилось с той же последовательностью отдельных этапов. Оно началось с дискриминации, унижения целой этнической группы, продолжилось удалением ее руководящего слоя из различных учреждений, перешло к созданию «образа врага», к стигматизации этнического коллектива в качестве «внутреннего врага» и прямой угрозы для жизни большинства граждан страны; за этим последовали принудительные выселения и депортации [105] , погромы и резня, разграбление и присвоение имущества, уничтожение культурных ценностей (в том числе бесчисленное количество синагог и полторы тысячи армянских церквей), а закончилось все массовым истреблением беззащитных людей. Безжалостная логика подобной эскалации насилия сконцентрировалась в циничной сентенции преступников: «Мы уничтожим вас, прежде чем вы уничтожите нас» [106] .

В апреле 2015 года папа назвал депортации и истребление армян геноцидом, сказав о «трех великих и неслыханных трагедиях», пережитых человечеством в прошлом веке. По его словам, насилие, обрушившееся на армянский народ, было «первым геноцидом ХХ века», за которым последовали преступления Гитлера и Сталина: Холокост (1941–1945) и Голодомор на Украине (1932–1933). Однако армянская катастрофа не была первым геноцидом ХХ века. В период с 1904 по 1908 год после восстаний африканских племен против немецких колонизаторов происходили акции уничтожения коренного населения в бывшей Юго-Западной Африке и нынешней Намибии. Мужчин из племен гереро и нама убивали с помощью новейшего и мощного оружия, а женщин, стариков и детей целенаправленно уничтожали, лишая их доступа к источникам воды. Приказы генерал-лейтенанта Лотара фон Тротты явно нарушали Женевскую конвенцию, преследуя цель «полного уничтожения всего этноса» в рамках колониальной войны. Тогда на месте событий не оказалось международных наблюдателей, которые могли бы предоставить миру сообщения и фотографии, свидетельствующие о геноциде. Количество жертв было огромным: погибло 80 тысяч представителей племени гереро и 10 тысяч представителей племени нама, что составляло примерно 80 % от общей численности каждого племени. Уцелевших интернировали в концентрационные лагеря, созданные по образцу тех, что в Южной Африке устраивали буры. Половина заключенных погибла от болезней и недоедания. Причиной вооруженных столкновений послужила захватническая колониальная политика: речь шла о конфискации земель, что вело к изгнанию коренных жителей с принадлежавших им пастбищ. Уже тогда среди немецких политиков нашлись те, кто выступил с резкой критикой подобных операций. Например, Август Бебель, публицист и один из создателей Социал-демократической партии, говоря об «уничтожении и истреблении коренного населения», гневно осуждал ответственных за подобные акции; по его словам, для такой политики хватило бы простого мясника, тут не нужно быть ни офицером с высоким чином, ни генералом.

Колониальное прошлое, все дальше отодвигаясь от нас по времени, также со все большей настойчивостью приближается к нам. Благодаря напоминаниям со стороны жертв оно является частью нашего настоящего. Многократно подтверждено, что игнорирование, отрицание и стирание травматического прошлого не может служить надежным фундаментом правового государства, поскольку отрицание и замалчивание непроработанных проблем не гарантирует их исчезновения просто с течением времени. Ныне многое пришло в движение не только по отношению к Армении. Заморозка памяти об истории германского колониализма закончилась. Здесь также постепенно всплывают воспоминания, причем у этого процесса обнаруживается собственная предыстория. Начало, как всегда, было положено писателями, деятелями искусства и науки. Еще в 1978 году Уве Тимм опубликовал роман «Моренга», повествующий о забытой истории германского колониализма. Спустя три года в рамках нового проекта «Авторского издательства» («Autoren Edition») он выпустил фотоальбом под названием «Немецкие колонии» [107] , посвященный 35-летней истории немецких колоний в Африке, на Тихоокеанских островах и в китайском Цзяо-Чжоу (1884–1918), с материалами, которые он собрал в публичных или частных архивах, и краткими комментариями. Наряду с колониальными войсками кайзера Вильгельма неблаговидную роль в этой истории играли предприниматели и миссионеры. Тимм пишет: «В ту пору во всех колониях широко практиковались побои, в немецких колониях, пожалуй, чаще, нежели в других; обычно били просто кулаком или пинали ногой, но вполне официально, то есть документально засвидетельствовано, что использовалась и плеть из кожи бегемота или конец корабельного каната».

Однако пришлось долго ждать, пока эта тема привлечет к себе внимание широкой общественности, а со стороны политики последуют конструктивные сигналы. Официальные инстанции отвергали термин «геноцид» применительно к колониальным методам военных действий в Намибии ссылкой на простейший аргумент: дескать, определение геноцида приобрело юридическую значимость лишь после Второй мировой войны, а потому не может использоваться для событий, предшествующих этому времени. (По этой логике Холокост также нельзя именовать геноцидом.) В 2004 году федеральный министр по экономическому сотрудничеству и развитию Хайдемари Вичорек-Цойль посетила Намибию, где приняла участие в памятных мероприятиях по случаю 100-летия сражения при Ватербурге с реконструкцией эпизодов этого сражения. К тому времени правительство ФРГ уже приняло на себя политическую и моральную ответственность за давнюю трагедию, однако ограничило признание исторической вины мерами в рамках программы помощи развивающимся странам. 9 июля 2015 года председатель бундестага Ламмерт назвал геноцидом колониальные методы ведения военных действий германскими войсками в Африке и повторил это заявление во время своего визита в Намибию в октябре 2015 года. В июле 2016 года фракция «Зеленых» в берлинской резиденции Фонда имени Генриха Бёлля представила свою резолюцию под названием «История многообразия: мемориальная культура в миграционном обществе». В ней шла речь о «немецкой колониальной истории и других белых пятнах». «Преступления германского колониализма принадлежат к числу наиболее прочно забытых этапов немецкой истории. Их проработка начинается только сейчас под публичным давлением таких инициатив, как „Постколониальный Берлин“ или „Постколониальный Фрайбург“. <…> То, как общественность отнесется к теме германского колониализма, будет свидетельствовать о нынешнем состоянии немецкого общества и о процессе глобализации, частью которого остается история колониализма. Независимо от этого проработка истории является нашим моральным долгом – колониальная история насилия не должна игнорироваться, особенно в контексте нынешних дебатов о беженцах. Многие жители бывших колоний уже прибыли к нам, и еще многие продолжат прибывать в Германию. Они принесут с собой выжженные, словно клеймо, в коллективной памяти своих народов воспоминания об эпохе колониализма» [108] .

В июле 2016 года наконец и правительство ФРГ признало в официальном документе уничтожение племен гереро и намо актом геноцида. Планируются дальнейшие шаги. К их числу относятся совместная резолюция бундестага и намибийского парламента, осуждающая геноцид, и официальное извинение устами президента Йохима Гаука [109] .

Подобные заявления завершают период молчания и забвения. Но служат лишь началом для дальнейших проявлений солидарности и для следующих шагов к примирению. Прежде всего, должны быть услышаны и признаны требования жертв об извинениях, репарациях, совместных проектах на будущее, о возращении человеческих останков. Колониальная политика сопровождалась расовыми исследованиями с целью научного подтверждения превосходства белой расы над неполноценными расами. Для этого осуществлялся массовый вывоз человеческих костей и черепов. Иногда родных и близких заставляли самих чистить черепа покойных и упаковывать их для отправки. В шкафах и стеллажах антропологических институтов, естественно-научных музеев и медицинских учреждений находятся коллекции бесчисленного количества человеческих костей, черепов, фотографий и антропологических замеров, которые после Второй мировой войны перестали считаться соответствующими стандартам научных исследований. Однако забытые останки не растворились в воздухе, они продолжают храниться как проблемное наследие прошлого, происхождение которого надлежит тщательно изучить. В 2011 году намибийская делегация приняла в аудитории берлинского центра Шарите передачу двадцати черепов. Церемония передачи оказалась довольно неудачной, ей не хватило должного медийного освещения. Немецкой стороне недоставало опыта, воображения, сострадания и чуткости. Возвращение из забвения – долгий и трудный процесс, открытый для будущего. Но тяжелая работа по возвращению прошлого таит в себе освободительный потенциал: травматическую историю колониальных взаимосвязей необходимо вспомнить, чтобы рассказать о ней заново и передать ее дальше. Все это относится к темам, которые могут найти свое место в дискуссиях вокруг нового «Форума Гумбольдта» в Берлинском дворце.

«В местах заключается большая сила памяти» («Tanta vis admonitis in locis»). Эта фраза принадлежит Цицерону, теоретику римской мнемотехники [110] . Место может не только обладать внутренней силой памяти, но и служить ареной, сценической площадкой, где происходит активное и пассивное забвение. Существуют места, обремененные и обременяющие прошлым, напоминающие о событиях, от которых хотелось бы непременно избавиться. К числу таких мест относится, например, военная тюрьма Шпандау, построенная в конце XIX века. После 1945 года она поступила в распоряжение союзников по антигитлеровской коалиции; в тюрьму Шпандау поместили военных преступников, осужденных Нюрнбергским трибуналом. После смерти последнего заключенного, Рудольфа Гесса, в 1987 году тюрьму снесли, а строительный мусор тщательно уничтожили, чтобы от завершившейся истории не осталось и следа, которым могли бы воспользоваться неонацисты в качестве реликвии. Другим примером является дом в австрийском городке Браунау, где родился Адольф Гитлер; этот дом, построенный в XVII веке, находится под охраной как архитектурный памятник. Различные планы его сноса или перестройки не были реализованы. С 1916 года историческая комиссия обсуждает вопрос о дальнейшей судьбе дома. Второй пример: подвал дома в городе Амштеттен, где преступник-кровосмеситель Йозеф Фрицль на протяжении двадцати четырех лет держал взаперти собственную дочь, был замурован. Однако дом так и не удалось продать, поэтому его снесли. Третий пример: Наташа Кампуш, которую восемь лет насильно удерживал похититель, приобрела в 2008 году дом своего похитителя; она еще не решила, когда снесет дом и снесет ли вообще. За каждым скандальным местом кроется взаимосвязь пространства и забвения, что ставит целый ряд важных и трудных вопросов: Как вписывается история в городское пространство? Как она укореняется в нем, стирается, оспаривается, изменяется, обновляется? Кто решает и контролирует то, что в данном месте надлежит помнить, а что забыть?