Чтение онлайн

Почему у этого лиса так много тайн?

Он сказал, что к рассвету будет в полном порядке. Но когда над Большой Путаницей поднялся рассвет, Сиффрин все так же лежал, свернувшись клубком, и его грудь мерно вздымалась. Он продолжал спать и тогда, когда воздух наполнился грохотом манглеров. Он не шевельнулся, когда запели птицы, когда над дорогой смерти завыли сирены.

И даже когда стал слышен стук и лай бесшерстных в их ближайших норах, Сиффрин не проснулся.

И только с приходом сумерек веки Сиффрина вздрогнули и он вытянул длинные лапы. Оглядевшись вокруг, он нашел меня, наблюдавшую за ним с другой стороны деревянной норы. Потом он посмотрел на открытую дверь и удивленно спросил:

– Я что, проспал весь день?

Я повернула уши вперед:

– Должно быть, лисье искусство очень утомляет.

Сиффрин выглядел таким мирным, что я не захотела его будить. Во сне напряжение ушло с его морды, она расслабилась.

Я завидовала его покою. Как только Большая Путаница засуетилась, я тоже попыталась заснуть, но каждый раз, закрывая глаза, я видела огромную бесшерстную с птичьими крыльями, стоявшую в центре большого каменного двора, – ту самую, которую уже видела во сне. Я чувствовала, как меня тянет к ней, как я смотрю на ее развернутые крылья. Приблизившись, я поняла, что она вырезана из камня. Она смотрела на меня круглыми неживыми глазами…

Мне не нравилось вспоминать крылатую бесшерстную. От этого у меня по спине и бокам пробегал холодок.

«Глупый лисенок, – сердито думала я, – почему ты боишься какой-то приснившейся бесшерстной?» Но те сны оставили во мне странную растерянность. Было что-то в том, как она притягивала меня к себе, хотя все мои инстинкты требовали бежать.

Сиффрин тихонько рыкнул и поднялся на лапы, вытягивая каждую по очереди. Потом он энергично встряхнулся. Когда его блестящая рыжая шерсть улеглась, он осмотрел свои лапы и бока.

– Ну, так-то лучше. – Он снова посмотрел на меня. – Лисье искусство не всегда так выматывает, но в нем есть свои опасности. А того, что я вытворял прошлой ночью с истаиванием, я никогда не делал прежде… я и не знал, что такое возможно. И это потребовало огромного сосредоточения. – Он быстро поднял переднюю лапу и хлопнул себя по губам. – Я ужасно голоден. Ты видела что-нибудь съедобное?

Мой нос напрягся. Пока он спал, я обошла ближайший двор в поисках мышей. Заметила одну там, где трава выросла повыше, и даже попыталась обмануть ее караккой, бросив свой голос на ветер. Я испытала и странные слова Сиффрина, пробуя так же растаять, как он. Но мышь, должно быть, услышала меня, потому что умчалась прочь. Так что вместо нее я снова нажевалась разных насекомых и червяков, хотя и не стала трогать жуков.

Но я не собиралась сообщать об этом Сиффрину.

– Ты выглядел нездоровым… я не хотела тебя оставлять. А что, если те лисы вернутся?

Он покосился на меня:

– Да все бы обошлось. Они ведь не за мной гоняются.

Он нырнул под большие колеса, направляясь к выходу. Я отступила назад, когда он приблизился ко мне, стараясь сохранять между нами расстояние.

– Все в порядке. Я закопал тут поблизости кое-какие запасы.

– Здесь? Но ты ведь здесь не живешь.

Он побежал по двору, обнюхивая землю:

– Я ночевал в этой норе с тех пор, как пришел в Серые земли.

Я хотела было возразить – ведь накануне ночью он бежал наугад, стараясь уйти от преследователей, а не найти что-то конкретное.

– Здесь не так уж и плохо, – продолжил Сиффрин, двигаясь вдоль стены норы. Потом принялся копать землю передними лапами. – Конечно, в Серых землях нет ничего хорошего, здесь все грязное и пыльное, и все провоняло дорогой смерти. И здесь нет возможности поймать что-нибудь такое же вкусное, как кролик. – Он замер и оглянулся через плечо. – Грязь все пропитала. Городские лисы воняют ею, сами того не понимая.

Я посмотрела на собственный мех, и мне стало стыдно. Неужели и я воняю? Я отступила на шаг назад, к стене деревянной норы.

Сиффрин снова принялся копать и наконец торжествующе взвизгнул, подняв в воздух кучу пыли и открыв что-то гладкое и серое. Я не удержалась и подобралась ближе, когда Сиффрин вытащил из тайника два маленьких серых тела и бросил их на траву.

Это оказались мыши-полевки. От голода у меня подвело живот. Я не видела ничего похожего с тех самых пор, как исчезли мои родные.

А Сиффрин выложил рядом с полевками птицу с коричневыми перьями. Он прижал лапой ее клюв и фыркнул, перед тем как оторвать одно крыло. Перья взлетели в воздух, когда он как следует встряхнул птицу. Некоторое время Сиффрин ел, не поднимая головы, отрывая куски мяса острыми зубами, придерживая лапой туловище птицы. Потом посмотрел на меня и шевельнул ушами:

– Разве ты не голодна, детеныш Серых земель?

Я осторожно сделала шаг вперед, а Сиффрин вернулся к птице, разрывая ее на части и жуя с довольным рычанием.

Прижав уши, я поползла к нему, прижимаясь к земле. Потом быстро схватила полевок и отпрыгнула назад. Я убежала, держа в зубах маленькие тела, и унесла их в деревянную нору. Там, за дверью, я проглотила их целиком.

Когда я не спеша вышла из норы, мой живот был полон вкусного мяса. Сиффрин уже сидел на траве, старательно вылизывая лапы. Он даже не посмотрел на меня, когда я подошла.

– Нам надо идти, – заговорил он.

– Идти? Куда?

Я наблюдала за тем, как он изгибал переднюю лапу и энергично слизывал с нее грязь. Я посмотрела на собственные лапы. На них остались клочки серой мышиной шерсти.

– Мы ведь оба искали Пайри. Серые земли обширны. Мы его не найдем. А тем временем Карка и ее стая могут найти нас. Я уже думал об этом. Вряд ли для нас тут безопасно, в особенности для тебя.

Я замерла:

– Я не собираюсь бросать своих родных только потому, что ты явился из Диких земель и говоришь, что я должна это сделать. Они где-то здесь, и я их отыщу.

Сиффрин несколько мгновений смотрел на меня. На его морде было непонятное мне выражение. Потом он опустил взгляд.

– Айла, я думаю, тебе нужно знать…

– Я никуда не уйду без своих родных!..

Мы произнесли это одновременно. А потом оба замолчали.

Сумерки постепенно переходили в ночь. Темная шкура наползала на небо, и в нем уже разгорались светящиеся шары. Я откашлялась:

– Я не могу уйти из Серых земель.

Сиффрин не смотрел мне в глаза. А когда он заговорил, его голос звучал гораздо мягче, чем до сих пор.