Чтение онлайн

– От меня же не жалость требуется. И потом, со временем вырабатывается здоровый цинизм, иначе рехнёшься. У вас всё?

Мезряков посмотрел в глаза.

– Скажите честно, надежда есть?

Врач отвёл взгляд.

– Надежда есть всегда.

– Но каковы шансы? Мне надо знать.

Врач снова тронул фонендоскоп.

– Что снова будет ходить, шансы мизерные.
– Мезряков прикусил губу.
– Впрочем, всякое бывает. В предсказаниях медицина вторая по точности наука после богословия.

Когда Мезряков вернулся в палату, на посеревшем лице Лецке появилась испуганная гримаса.

– Ку-да?
– привстав, выдавил он.

Находясь ещё под впечатлением от услышанного в коридоре, Мезряков посмотрел непонимающе.

– Ку-да ме-ня?
– тихо повторил Лецке.

– Ах, вот вы о чём! Домой, Антон. Вы же не хотите к жене.

Лецке откинулся на подушку. Сентябрьское солнце играло на блюдце. Мезряков нарезал сыр, дольками разложил апельсин. Лецке ел с аппетитом.

А вечером перед самым уходом Мезрякова с ним случилось истерика.

– Я не хо-очу жить!
– кричал он.
– Не хо-очу! И прекрати-ите разговаривать со мно-ой как с ма-аленьким! Я-то пре-ежний, а вы все теперь дру-угие, вы все, все...

Мысль зарылась в слова, ушла. Но Лецке беспомощно размахивал руками, пытаясь выразить её жестами. У него дёргалось веко, на губах выступила пена. Вбежавшая медсестра сделала ему укол.

Одного за другим в палате разместили ещё двух больных. Они не представились, молча разложили на тумбочке зубную пасту, чашку с ложкой и, отправив тапочки под кровать, уткнулись в подушку. За ужином Мезряков услышал наконец их имена, но не мог их запомнить, про себя называя одного Ивановым Первым, а другого Ивановым Седьмым. Надев наушники, делающие его похожим на марсианина, Первый, татуированный похлеще моряка, с серьгой в ухе, целые дни проводил на кровати за ноутбуком, играя в виртуальные "стрелялки", убивал вооружённых до зубов террористов или сидел в социальных сетях. Иванов Седьмой, не выходя из палаты, обсуждал производственные вопросы - что-то связанное со строительством коттеджей, так что Мезряков вскоре стал разбираться в кровлях и фундаментах, - или в больничном холе рассеянно щелкал пультом телевизора. У обоих, совсем ещё не старых, была стенокардия. Глядя на них, Мезряков думал, что они уже умерли, просто этого не замечают, что умирают не от инфаркта или аневризмы, а от тоски, безысходности и отчаяния, в которые облекается окружающая пустота, как погибают не от пули, осколочного снаряда или разорвавшейся мины, а от того, что пошли на войну. А ещё он думал, что надо жить, невзирая ни на что, особенно сейчас, когда жизнь обрела смысл - надо вытянуть Лецке, увезти его к океану, в его вьетнамский город, как он там назывался, а значит, нужно заботиться о собственном здоровье. Мезряков дал себе слово бросить курить, возобновить утренние прогулки, которые забросил после случившегося с Лецке. Жить, жить! Никогда ему так жадно не хотелось видеть солнце, вдыхать прелый осенний воздух, и сколько в этом новом появившемся у него желании было от произошедшего с Лецке, он не отдавал себе отчёта. Только не стать калекой! А к океану можно уехать и одному, теперь, когда ему улыбнулась судьба, и он с помощью Лецке пришёл, наконец, к себе. Пробудившаяся жажда жизни мгновеньями наполняла Мезрякова животной радостью, он испытывал приливы счастья, невообразимого счастья бытия. Однако, возвращаясь в холодную постель, он снова утыкался в подушку, и ему хотелось рыдать от чудовищной несправедливости происходящего. Приняв снотворное, он забывался тяжёлым, липким сном, в который проваливался, как в болото. В больнице Мезряков не оставался без дела - перебирал у Лецке постель, взбивал ему подушку, звал медсестру, приносил из столовой обед и, каждый раз делая над собой усилие, выносил судно. Он радовался своей занятости. Она отвлекала его от мрачных мыслей. А когда Лецке засыпал, Мезряков курил со старым профессором-историком. Теперь их разговоры так или иначе сводились к политике.

– Скажите честно, с уходом президента ждёте перемен?
– спросил Мезряков.

– Что вы! Я их стольких перевидал. Надеяться на улучшение в России - всё равно, что ожидать иной развязки в одном и том же фильме.

Лицо старика растянулось в едкой ухмылке.

– И я ничего не жду. Но отчего всё так устроено?

– Как отчего? Не любим ближнего, не любим себя. Знаете, на путешественников во все времена московиты производили впечатление угрюмых и нелюдимых. А нелюдимы - нелюбимы.
– Взяв в горсть, сосед погладил редкую бороду, выпиравшие суставы обтянулись кожей.
– У нас правит либо один крупный мерзавец, либо множество мелких. Так тянется испокон веку. При этом кто же за власть? Все понимают, что она ужасна. Москвичи её и не поддерживают, при случае понося. Но они всегда против тех, кто против неё. Диалектика, черт побери!
– Старик рассмеялся. Но Мезряков его не поддержал.
– А знаете, что такое наша демократия? На месте для пассажира встроили игрушечный руль: крути - и будь доволен!

Мезряков мотнул головой.

– И не дай бог всучить нам настоящий руль!

– Так мы от него шарахнемся. Что с ним делать?

Теперь рассмеялись оба.

– Или вот свобода слова. Зачем она нам? Читать наши газеты - значит оскорблять алфавит. Свобода слова не означает свободы мышления. И узколобые филистеры любят молоть языком, и женщины судачат на кухнях, и дети повторяют всякую чушь. Свобода слова нужна, чтобы заболтать истину. Согласны?

Мезряков кивнул.

– А в бунт русский верите? В бессмысленный и страшный?

Мезряков пожал плечами.

– Он, конечно, случается, раз в сто лет, выпадая на долю одного поколения из четырёх, но больше им пугают. Народ, как бульон в кастрюле, включить газ - бурлит, увернуть - затихает. А вентиль всегда в руках мерзавцев. Но сказка про бунт полезна - приятно думать: "Ах, какие мы грозные!". Помогает раболепствовать. Но что-то я разжабился.

Мезряков затушил окурок.

– Мы спелись. А как по-другому? У нас много свободного времени, и в этом наша трагедия. Американец спешит деньги сделать, европеец в своём доме править, а нас от всего отлучили. Вот и остаётся языками чесать, друг другу что-то доказывая.

– Хоть душу отвести, - кивнул старик, всё ещё пребывая в своих мыслях.
– И всегда так было, а сейчас, когда всё валится, и подавно.
– Он тронул лоб.
– Вот вы, еврей, заметили, конечно, как поднял голову антисемитизм. Ужас! Даже меня, старого юдофоба, коробит.
– Он широко улыбнулся.
– Хочется крикнуть: "Православные, вы ополоумели!". Но бесполезно! Здесь веками мерещатся протоколы сионских мудрецов. А у самих... Э, да что говорить!

Он махнул рукой. Мезряков предложил сигарету. Закурил сам.

– Не любите, значит, свой народ?
– вспомнив толстого патриота, спросил он.

– Почему, люблю. А куда деваться?

Но Мезряков уже вошёл в роль.

– Земля большая. Может, сменить страну проживания?

Старик на мгновенье оторопел.

– Что вы имеете в виду?
– растерянно спросил он, повесив сигарету в воздухе. Но, заметив искорки в глазах Мезрякова, расхохотался.
– Здорово разыграли, я даже испугался.

Так прошёл ещё один день. А утром Лецке промывали желудок. Сосед обнаружил его хрипевшим, с пеной у рта. Откуда он взял таблетки? Скопил, чтобы выпить все сразу? Уговорил медсестру? Это осталось тайной. Мезряков был вне себя. Он подозревал жену Лецке - его смерть избавляла её от хлопот, связанных с разводом. К тому же вдовой быть почётнее, и можно стричь купоны, играя на сострадании. Да-да, таблетки скорее всего принесла она. Больше некому. Конечно, не для того, чтобы муж с их помощью ушёл из жизни, это было бы уже слишком. Просто хотела, как лучше, чтобы он лишний раз не клянчил у медсестры. Конечно, из благих побуждений она сунула под подушку целую пачку снотворного. Испытывал ли Мезряков раньше по отношению к ней чувство вины? Разве самую малость. А после случившегося испарились даже его остатки. Мезряков был готов её убить.

На Руси три дороги: в чиновники, в полицейские, в попы. Остальные ведут в тупик.

Понимание этого приходит слишком поздно, когда поправить ничего нельзя.

Оксана Богуш молилась за Лецке. Она просила Богородицу спасти его, снова поставив на ноги. Глядя на темноликую икону, она опускалась на колени, касалась лбом пола, а поднявшись, целовала холодное, закрывавшее список стекло. Но иногда ей приходило в голову совсем другое. И тогда она густо краснела. За кого она просит? За содомита! Может, ему лучше умереть? Может, он понёс справедливое наказание? Оксана Богуш гнала эти мысли. Отчаянно крестясь, она старалась думать о собственном грехе. Оксана была хорошей христианкой и правильно понимала Евангелие. Позвонить Мезрякову она так и не решилась. Вместо этого, поколебавшись, она перевела ему анонимно свои скудные сбережения. Это немного её успокоило. В конце концов, она сделала всё, что смогла. Возвращаясь с почты Оксана Богуш поправила волосы, глядя в стекло припаркованного джипа. Дома у неё не осталось зеркал, которые после смерти матери она вместе с её вещами вынесла к мусорным бакам. Тогда Оксана плакала, ей казалось, что вместе с вещами она выбросила часть себя. Так оно и было. Её мир, создававшийся по крупицам, рухнул, а нового не предвиделось. Зеркала Оксана выбросила на счастье, объяснив себе, что надо решительно порвать с прошлым, чтобы открыть двери будущему. На самом же деле она давно себе опротивела и не желала больше видеть себя. Она делала то, что могла, а не то, что хотела, брала, не выбирая, то, что шло в руки, она встречалась не с теми, а те, о ком мечтала, остались от неё далеко.

Ей оставалась только церковь.

Дома перед глазами у Мезрякова всплывали холодные улыбки врачей, неприступность вечно занятых медсестёр, отрешённое поведение Иванова Первого и Иванова Седьмого, погружённых в свои миры, у него крутились в голове разговоры со старым историком и бесконечно тягостное молчание Лецке. Отвлекаясь от этого, он по старой привычке залез в интернет, где не появлялся уже неделю. Там всё было по-прежнему. Новостная лента пестрила сообщениями: президент подписал указ, премьер отдал распоряжение, Дума постановила... "Кто все эти люди?" - подумал Мезряков, раздражённо пролистывая фото важных персон, которые были для него все на одно лицо. Как и все в стране, он знал о победе на безальтернативных выборах, после которых они навсегда уселись в своих креслах. И, как все, смотрел на это сквозь пальцы. На мгновенье Мезрякова охватила злость, он даже сжал "мышь" в кулаке, так что картинки на экране замелькали, налезая друг на друга. С какой стати они решают, как ему жить? Разве его спрашивали? Но он быстро с собой справился. Бунтовать бессмысленно, мир соткан из несправедливостей, и остаётся принимать его таким, какой он есть, находя по-своему справедливым. Выключив компьютер, Мезряков лёг в постель, но уснуть не мог. И перед ним снова встал старый историк. Да, да диктатура в России может быть жесткой или мягкой, но жить по-другому здесь не умеют. Россия застряла в Средневековье с его имперскими устремлениями, она движется спиной вперёд, постоянно оглядываясь назад. И потому она обречена. Как старый дуб, она может только засыхать, потому что у неё утрачена способность обновляться. Её устойчивость обеспечивается неизменностью власти, но смерть лидера сделает её беззащитной. Для империй это время такое же опасное, как линька для змей. Тогда империи рушатся. От растерянности, от неумения жить без поводыря, от непривычки рассчитывать на себя. Диктатура прививает инфантилизм, а дети, оставшись одни, находят выход своему страху в агрессии. Так что крах России будет ужасным. Мало шансов, что Россия переживет нынешнего вождя, если, конечно, сразу не найдёт себе следующего. Тогда она распадётся. Но может, демократия в нескольких Россиях лучше, чем диктатура в одной?

Засыпая, Мезряков решил поделиться своими мыслями с историком.

Они по-прежнему коротали время в курилке. У Мезрякова уже не было секретов от старика, в котором он увидел родственную душу. В их перекуры иногда вторгались соседи по палате. Открыв дверь ногой, мимо проходил Иванов Седьмой, не расставаясь с телефоном, закрывался в кабинке, откуда доносился его приглушённый, хрипловатый голос. Тогда они непроизвольно смолкали. "Седьмой" диктовал расходные сметы, перечислял строительные материалы, сыпал расценками ремонтных работ, и только захлопывавшаяся дверь обрывала его на полуслове. Иванов Первый наоборот вбегал в туалет со стеклянными глазами, на мгновенье уставившись на куривших, точно впервые их видел, а нужду справлял, не закрываясь. Было видно, что он ещё весь в игре, которую поставил на "паузу". Спустив воду, он так же быстро исчезал, не произнеся ни слова.