Чтение онлайн

Конечно, этого быть никак не могло, и тем не менее через некоторое время, выйдя из столбняка, Корин в одиночестве потягивал холодное пиво, закусывал традиционной котлеткой, запеченной в тесте - другом только абсолютно здорового желудка, - а у ног его стояла авоська с пивом. На изумленный вопрос Корина о том, что стряслось сегодня с миром, официантка лаконично ответила, пожав плечами:

– Может, залились наконец, - и продолжала созерцать телепрограмму.

Когда потрясенный Корин вышел на пыльную улицу, в голове его уже созрели кое-какие умозаключения. Инфаркт Колыбы и холодное пиво без очереди. Оставалось произвести техническую проверку.

"Пусть подойдет двенадцатый", - приказал он с замиранием сердца - и минуту спустя желтый "Икарус" покорно выкарабкался из толчеи машин у светофора и, чадя, пополз к остановке. Корин огляделся и быстро придумал еще одно, совсем уж несуразное желание, исполнение которого никак не могло оказаться случайным стечением обстоятельств.

Он чуть не выронил авоську с пивом, когда загорелая молодая особа с лиловыми тенями на веках сомнамбулически шагнула к нему, обвила его шею руками и крепко поцеловала в губы, вызвав веселые и завистливые восклицания стоящих на остановке граждан. Затем особа отступила, оборотила взор к распахнувшему двери автобусу и отправилась на посадку, не обращая больше на Корина ни малейшего внимания.

Он ехал в автобусе, то и дело поглядывая на девушку, со скучающим видом рассматривавшую пробегающие мимо гастрономы, уголки отдыха с выцветшей наглядной агитацией, очереди у бочек с квасом и газоны с пожухлой травой, и все больше проникался мыслью о том, что у него появился д а р. Это было интересно - и страшно.

2.

Вечером Корин курил на своем балконе. С пятого этажа открывался прекрасный вид на дрожащие золотистые цепочки городских огней, и как отражения этих огней маячили в дымчатом небе бледные звезды. Сонно взлаивали собаки во дворах "частного сектора", на скамейке у подъезда горела точка сигареты и кто-то хихикал и восклицал голосом шестнадцатилетней пэтэушницы: "Ой, нэ можу! Та шо ты брэшешь!"

Корин любил вечерами стоять на балконе. Пропахшая асфальтом и акациями темнота обрушивалась на город, заставляя испуганно орать лягушек на берегах Ингула, тополя во дворе, воздев ветви, готовы были устремиться в подслеповатое городское небо, а сигнальные огни на заводских трубах за мостом мечтали слиться с бортовыми огнями Кассиопеи, косо разметавшей огромные крылья над несущейся в ночь малосемейкой. В такие минуты Корин представлял себя стоящим перед экраном в централи управления какого-нибудь ефремовского звездного корабля, рыскающего по Вселенной в поисках братьев по разуму, и руки его крепко сжимали перила балкона, и окурок, словно сгорающий в атмосфере метеорит, огненной дугой чертил черное пространство между балконом и землей, и отдаленный шум поездов воспринимался как вкрадчивый шепот печальных существ с туманной планеты Уири, что мается в межгалактических коридорах в ожидании лучшего будущего.

И Корину хотелось забыть о работе, очередях, телевизионной болтовне, квартальных отчетах, давке в троллейбусах, опьянеловыпученноглазой круговерти в ресторанах - и вместе с балконом ринуться туда,

в незагаженные еще ничьим присутствием вселенские дали, где трудолюбивый вакуум каждое мгновение порождает поистине новые частицы, и где несется безмолвно лишь свет далеких звезд...

А еще хотелось Корину в такие минуты сесть у кухонного стола, включить настольную лампу - и писать. Творить миры, творить всю летнюю ночь, пока не рассеялось очарование и не спугнули наваждение матюги дворников.

Впрочем, в этот полночный час на балконе Корин думал о другом. Он размышлял о своем неожиданном д а р е, свалившемся на него подобно Тунгусскому чуду, но, в отличие от Тунгусского чуда, грозившем в корне изменить всю его жизнь. Однако он не стал долго мучить себя раздумьями относительно природы д а р а, полагая, что вряд ли ее так вот сразу разгадает, если вообще разгадает и, опять закурив, начал прикидывать, на что с конкретной и сиюминутной пользой можно сей д а р употребить.

Пэтэушница на скамейке продолжала восторгаться остроумием кавалера,

не замечая распростершей необъятные крылья Кассиопеи, а у Корина

похолодело под сердцем и он уронил сигарету в палисадник. Побродил

по комнате, потом побрился, разложил на диване простыню и подушки,

сел у журнального столика и прошептал, проверяя онемевшими пальцами прочность подлокотников:

– Хочу, чтобы Света сейчас пришла и стала моей...

Он сидел и ждал, и даже закрыл глаза, и вещи в комнате словно затаились, ожидая... За дверью прогудел лифт - и стих, тоже затаился. Будильник на тумбочке сыпал в тишину отмеренные порции времени, и еле слышно разочарованно брюзжал холодильник на кухне. Корин подумал, что д а р, вероятно, действует избирательно, и не все желаемое может сбыться - и вздрогнул от переливчатого мурлыканья дверного звонка.

"Неужели?.. Неужели?", - мысленно бормотнул он и пошел в прихожую, неуклюже переставляя ноги, словно взятые напрокат у деревянного парнишки с длинным носом. На ходу он машинально пригладил волосы и провел пальцами по щекам, забыв, что брился четверть часа назад.

– Добрый вечер, Сережа... Извини, уже поздно, наверное? Хорошо еще такси...

Света сжимала сумочку, смотрела на него снизу вверх странным взглядом.

– П-проходи...
– выдавил Корин и шагнул в сторону.

Света вошла в прихожую, смахнула перед зеркалом какую-то пушинку со своего легкого зеленого платья, провела ладонью по роскошным черным волосам, сняла босоножки и застыла. Корин наблюдал за ней, упираясь спиной в стену и до боли кусая губы. Странный взгляд Светы напомнил ему лица манекенов, живущих в витринах ателье мод "Силуэт", где шили костюмы лучшие граждане города.

Света всегда была насмешливой и чуточку непонятной. Они начали встречаться еще в те времена, когда Корин был женат, но встречи их отличались кратковременностью и не желали поддаваться жестким рамкам перспективного планирования. Света могла пообещать и не придти, ничем не мотивируя причину своей необязательности, могла ни с того ни с сего уйти, не попрощавшись, могла, одарив Корина очаровательной улыбкой, вручить купленный им букет самых-самых распрекраснейших роз последнему забулдыге у гастронома, могла молчать целыми вечерами или, напротив, смеяться без причин и иронизировать над Кориным, могла элегантно взбираться в вечернем туалете а ля Натали Гончарова на травянистые склоны валов старой крепости и никогда, ни-ког-да не позволяла Корину никаких, даже самых маленьких вольностей. Это бесило Корина и он не раз призывал себя порвать с черноволосой насмешницей и поискать какую-нибудь другую, но все его призывы были по эффективности равны громадным панно на заводских корпусах, слепо глядящим на уличный люд рядами слов:"берегите", "экономьте", "боритесь", "усиливайте", "выполняйте", "делом отвечайте" и т. д.

– Сережа...
– прошептала Света, зеленым привидением уплывая в комнату.
– Сережа...

Он вспомнил сцену на остановке и у него зашумело в ушах. Он никак не мог оторваться от стены прихожей, а Света что-то делала в комнате и еле слышно шептала:

– Сережа... Сережа...

Он, наконец, пересек прихожую и остановился у дверного проема, и осторожно отвел в сторону занавеску с аистами, кувшинками и восходящим солнцем. Зеленое платье лежало на полу, беспомощно раскинув рукава, а Света с закрытыми глазами стояла посреди комнаты - и завела руки за спину, и... Упало на пол что-то светлое и почти невесомое.

"Боже, что я делаю!
– в смятении подумал Корин, не в силах оторвать взгляда от почти обнаженной загорелой женской фигуры с ослепительно белыми маленькими грудями и ослепительно белой полоской трусиков.
– Что я делаю, сволочь я распоследняя?! Что же я, гад этакий, делаю?.."

Он отшатнулся от занавески, сел на корточки, притиснул кулаки к потному лицу.

– Пусть все будет, как прежде! Слышите, кто вы там? Пусть все будет, как прежде!

Он говорил тихо, боясь, что услышит та, которая сейчас делает что-то невероятное в комнате, услышит, выйдет, ударит его по гнусной скотской морде, плюнет в бесстыжие глаза и уйдет, навсегда уйдет, хлопнув дверью.