Чтение онлайн

Стоило Уолтеру взглянуть на них, и догадка перешла в уверенность.

Доктор опустил глаза и встретил тот же испытующий взгляд больного. Губы Луиса де Арготе раскрылись:

— Ну что, сеньор доктор?

Уолтер отвел взгляд;

— Как вам сказать…

— А вы говорите правду, я ведь немного учился на медициноком факультете… — он посмотрел куда-то в сторону и очень тихим, непривычным для него голосом спросил: — Рак? Рак желудка? С метастазами в печень?

— Если вы знаете, почему же раньше?..

— Раньше не знал, — все так же тихо сказал сеньор Луис. — Упал с коня, ударился. Думал, последствия ушиба, пройдет…

— Так… — промычал Уолтер, чувствуя, что надо что-то сказать и не находя слов.

— Не говорите пока жене. Сообщите только старшей дочери. Она у меня молодец.

Его тон снизился до просительного. Это был уже совсем не тот человек, который с холодной усмешкой указывал на провинившегося негра:

— Секите, пока не побелеет.

Теперь он был болен, испуган и напрягал всю волю, чтобы не выдать испуга. Постепенно его голос становился тверже:

— Кроме старшей дочери — никому. И что, по-вашему, следует предпринять?

— Облучение. Есть еще новые препараты… — ответил Уолтер. — Надо немедленно заказать самолет. Может быть в Филадельфию? Я моту посоветовать там хорошую клинику.

— вы полетите со мной, — сказал сеньор Луис, и его слова прозвучали как приказ.

— Но у меня больные…

— Все будет оплачено! — нетерпеливо воскликнул плантатор.

— Я не могу оставить своих больных, — пробовал сопротивляться Уолтер, представляя себе в то же время сестру и ее малышей, которым нужно купить эиммюю одежду.

— Я теперь тоже ваш больной, — настаивал сеньор Луис, несколько отвлеченный этим cпором от мрачных мыслей. — И притом тяжело больной. За одну эту поездку вы получите такую же сумму, которую зарабатываете здесь за три года. Кроме того, я уплачу доктору Вальеросу, чтобы он наведывался к вашим больным. Ну как, идет?

Уолтер кивнул.

— Итак, телеграфируйте в клинику, заказывайте билет на самолет, берите все необходимое, — командовал сеньор Луис. Он уже полностью овладел собой и снова вошел в ту роль, которую играл всю жизнь.

Паккард ожидал доктора у подъезда. Одуряюще пахли цветы; растопырив пальцы, удивлялись себе пальмы. Серые попугаи глядели с веток вслед машине.

Паккард свернул с пальмовой аллеи на узкую пыльную дорогу, и вдали замелькали нищие хижины. Негры на хлопковых плантациях жили, как и десять, и двадцать, и пятьдесят лет назад: бпали на грязных подстилках, много работали, мало отдыхали. Словно и не было расщепления атома, полетов спутников м ракет, словно время остановилось для них. Но доктор Кроумэн знал, что в этом «остановившемся времени» накапливается возмущение и уже тлеет фитиль.

Доктор вышел из автомобиля и направился к одной из самых маленьких и грязных хижин, стоивших на отшибе. Он приподнял полог, сплетенный из лиан и заменявший дверь, и невольно поморщился от зловония.

В хижине не было ни столa, ни кровати — ничего, кроме грязной циновки-подстилки, на которой лежал полуголый негр.

— О маса Диктор! — негр попытался приподняться. Одеяло, из которого вылезали клочки свалявшейся ваты, сползло, открыв обтянутые кожей ключицы. Они были такие острые что казалось — кожа на них вот-вот прорвется.

— Лежи, лежи! — прикрикнул Уолтер.

— Ньгаячокве скоро отправится собирать хлопок у бога… — застонал непр.

— Ну, ну, не хнычь, еще придется не раз попробовать хлыст надсмотрщика Хуана! — все в той же грубой манере утеожл его доктор, удивляясь, как это старик до сих пор не умер. Семь месяцев назад, заметив серый цвет лица Ньгаячокве и насильно осмотрев его, Уолтер установил у негра рак желудка с метастазами в поджелудочную железу. «Смерть будет для бедняги избавлением», — подумал доктор.

Даже на хлопковых плантациях сеньора Луиса Фернандес де Арготе трудно было найти человека несчастнее старого Ньгаячокве. Когда-то у него была жена, которая ему казалась красивой, восемь детей. Жена умерла на поле от солнечного удара, старшего сына застрелил надсмотрщик, младший умер в шестнадцать лет от истощения. Один за другим все родные и близкие уходили из его жизни. Ньгаямокве остался один. Если не забегала дочь соседки, некому было даже подать ему воды.

Как только он слег, горячая похлебка почти исчезла из его рациона, и старый негр питался преимущественно сырыми плодами и овощами.

— Я уезжаю, старина, — сказал Уолтер. — Я уезжаю надолго и далеко с сеньором Луисом, который тяжело болен.

— Счастливого пути, маса доктор, — откликнулся негр. — Когда вы вернетесь, старого Ньгаячокве уже не будет.

— Не болтай чепуху! — прикрикнул Уолтер. — Разве я не лучше знаю?

— Вы знаете лучше, маса доктор, — согласился негр, — Спасибо за все, что сделали. Такого доброго доктора не найти во всей Анголе. Пусть боги охраняют вашу доброту!

— Я оставлю тебе немного денег, старина, дашь их соседке, чтобы она готовила похлебку, — сказал Уолтер, кладя деньги под циновку около старика. — Когда начнешь работать, вернешь мне долг.

— Я обязательно верну вам все. И за горькую воду… Как только выйду на плантацию… — проговорил Ньгаячокве, и его глаза увлажнились.

Доктор посидел около больного еще несколько минут. Ньгаячокве закрыл глаза и, казалось, уснул. Но это был не сон, а бесконечная усталость. Перед глазами негра мелькали волны Кунене и его молодая жена, плывущая в утлом челноке. Он никак не мог вспомнить ее имени, и ему было очень обидно — ведь они прожили вместе два десятка и еще шесть лет…

Уолтер вышел из хижины, и жаркий воздух показался ему свежим и душистым. «Bерну… как только выйду на плантацию», — вспомнил он слова негра. — Эх, бедняга, если за жизнь сеньора Луиса я не поставил бы и тридцати анголаров против ста, то за твою не поставлю и одного против тысячи. Потому что если у сеньора Луиса — могучий организм и большие деньги, которые поставят eму на службу Bce достижения медицины, то у тебя ни того, ни другого».

Уолтер мыслил логично. Он забыл только об одном — что госпожа Природа иногда любит пошутить.

Сеньор Луис лежал на вращающейся койке перед кобальтовой пуШкой, и потоки гамма-лучей пронизывали его тело. Больной чутко и настороженно прислушивался к своему телу: вот заныло что-то в предплечье, напряглись и ослабли мускулы ноги, зачесалась лодыжка… Здесь, впервые за всю жизнь, сеньор становился самим собой — не плантатором, не членом «Клуба двадцати семи», не наездником, а просто маленьким слабым человеком, скроенным из костей, нервов, вен, артерий и прочего, который очень любит эти свои кости, нервы, вены и очень бюится смерти. Все отошло на задний план — и дела, и семья, и любовницы, и лошади. Как только он оставался наедине с кобальтовой пушкой, исчезала гордость, испарялись властность и жестокость, пропадала воля. От всего сложного характера оставался лишь страх за себя, а по временам и того меньше острая боль под грудью.