Загадка гибели шхуны «Святая Анна». По следам пропавшей экспедиции
Шрифт:
Она тихо вышла, а я с нетерпением погрузился в письма:
«Петербург, 22 июля
Дорогой мой папочка!
Я только двадцать часов провела в Петербурге. И уже массу нужно рассказать. Когда устроилась, позвонила к Боте. На мое счастье, оказалось, что и Ксения здесь — случайно приехала на один день из Петербурга… Я у них просидела вечер, и предложили они мне одну экскурсию, которую мне ужасно хочется проделать, но если только ты не будешь недоволен. Дело вот в чем: Ксении старший брат (не тот, который скандалил) купил пароход, шхуну, кажется. Она парусная, но при ней есть при чем-то паровая машина, я не совсем понимаю, но ты, наверное, сообразишь. Он устраивает экспедицию в Александровск и приглашает пассажиров (было даже объявление в газетах), так как довольно много кают. Займет это недели две-три, а от Александровска я бы вернулась по железной дороге. Это тебе сразу покажется очень дико, но ты подумай, почему бы на самом деле упускать такой случай, который, может быть, никогда больше не представится. Теперь лето, значит холодно не будет, здоровье мое значительно лучше, и, право, будет только полезно немного поболтаться по океану, и ничего мне не сделается, если я вместо перепелок постреляю белых медведей. Сама цель экспедиции, кажется, поохотиться на моржей, на медведей и пр., а затем они попробуют пройти во Владивосток, но это меня уже, конечно, не касается. Ты поставь меня на свое место и скажи, неужели ты бы сам не проделал это с удовольствием? — Пока до свидания, дорогой мой папочка…»
— Ботя — это Борис Иосифович, наш родственник, — пояснила вернувшаяся с чаем Ирина Александровна. — А Ксения, — как вы, наверное, уже догадались, — сестра Георгия Львовича.
Второе письмо уже было со штемпелем «Зверобойное судно „Св. Анна“»:
«10 августа
Дорогой мой папочка! Спешу написать тебе несколько слов, т. к. сегодня в 12 уходит „Св. Анна“, и не знаю, когда мне удастся послать следующее письмо… Спасибо большое за письмо!.. Я в восторге от будущей поездки.
— Значит, он разрешил ей?
— Конечно. У нас в семье взаимоотношения строились на основе взаимного понимания и уважения. Он ответил ей, что она уже взрослая, он не вправе запрещать ей, поступай, как считаешь нужным, но подумай хорошенько, по силам ли это тебе с твоим здоровьем..
Провожали «Св. Анну» из Петербурга очень торжественно. Оставшиеся у Николаевского моста яхты и встречные суда поднимали приветственные сигналы. На одной из фешенебельных яхт был французский президент Пуанкаре. Когда «Св. Анна» проходила мимо яхты, та сбавила ход, на баке выстроилась команда, был поднят сигнал «Счастливого плавания!»
— Как раньше называлось судно? — спросил Пуанкаре.
— «Пандора», — ответил офицер из свиты.
— Да, — задумчиво протянул президент, — богиня, которая неосторожно открыла сундучок с несчастьями…
Я заглянул в мифологический словарь: «Пандора, греч. — „всем одаренная“ — первая женщина, созданная по воле Зевса Гефестом (вариант: Гефестом и Афиной) в наказание за то, что Прометей похитил с неба огонь для людей. П. должна была стать орудием отмщения. Гефест вылепил П. из земли и воды, дал своему творению облик, подобный богине, человеческий голос и прелесть. Афродита одарила П. красотой, Гермес — коварством, хитростью, лживостью и красноречием. Афина соткала для П. прекрасные одежды. Одарили П. и другие боги. Зевс отдал П. замуж за брата Прометея — Эпиметея, которому она родила дочь Пирру. Эпиметей, несмотря на предостережение Прометея, принял в дар от Зевса сосуд, в котором были заключены все людские пороки, несчастья и болезни. Терзаемая любопытством, П. открыла его и выпустила на волю бедствия, от которых с тех пор страдает человечество. На дне осталась только надежда, так как П. успела захлопнуть крышку. Иносказательно сосуд (ящик) Пандоры — вместилище бед; дар, чреватый бедами…»
Ничто, казалось, не предвещало беды.
Георгий Львович писал своей матери:
«По пути в Копенгаген
12 августа 1912
Дорогая мамочка. Подходим к Копенгагену. Сегодня ночью будем там. Пассажиры мои почти все время лежали, кроме Мимы, которая настоящий моряк. Стоит на руле превосходно. И очень любит это занятие. Погода все время была сносной, последние дни нас задержал немного противный ветер. Завтра в час дня я думаю выйти дальше… Есть у меня просьба к тебе, не можешь ли ты проконтролировать дядю в следующем. Он обязан семьям некоторых моих служащих выплачивать ежемесячно, но я боюсь, что он уморит их с голоду.
Письмо Ерминии Александровны из Трондгейма, без даты:
«Дорогие мои папочка и мамочка!
В ночь со 2-го на 3-е пришли в Копенгаген, странное было чувство, когда после пяти суток в море кругом земельские огоньки. Около часа ночи стали на якорь. Вы, должно быть, читали в газетах, что императрица Мария Федоровна была на „Св. Анне“. Рассчитывали простоять там часа два, а простояли 36 часов. Пребывание там, кажется, будет памятным всем, у всех были приключения… Один из наших матросов свалился ночью в воду, и его забрали в полицию — пришлось выкупать. Из Копенгагена мы вышли уже около 4-х суток, теперь приближаемся к Трондгейму. Погода все время хорошая. По-прежнему развлекаемся граммофоном, а по вечерам — домино. Мы идем уже целый день фьордом, кругом чудные виды…
Еще одно письмо, полное почти детского восторга и радости:
«…в общем, мы все время проводим очень дружно и смеемся много. Я, кроме всего, еще развлекаюсь лазанием на мачту. Давно я себя не чувствовала такой здоровой. Многие говорят, что я на глазах поправилась… Папа, крепко-крепко Вас целую и детишек также. Возвращаться буду во всяком случае после двадцатого.»
В свою очередь Георгий Львович 27 августа писал Екатерине Константиновне из Трондгейма:
«Сейчас ухожу из Трондгейма, где задержался из-за неисправности норвежских банков. Здесь я запасся всем для китобойного дела и зверобойного. Следующий порт Тромсе, потом Варде и Александровск. В Архангельск совершенно нет времени зайти. Очень жаль, что в подробностях не могу описать посещение императрицы. Сначала я был у нее, потом она приехала ко мне на судно и осматривала все, говорила с командой…»
И следующее письмо Ерминии Александровны еще полно почти детских восторгов:
«Дорогие мои папочка и мамочка! Вот уже я в Северном Ледовитом океане — ночью прошли Полярный круг. В Трондгейме простояли почти неделю, дожидаясь двух ботов… Первое утро в Трондгейме лил дождь, потом к вечеру стало лучше, и мы, т. е. Юрий Львович, Леночка и я, отправились в автомобиле смотреть окрестности… На следующий день мы отправились всей компанией на тот берег фьорда за грибами. Грибов было довольно много — норвежцы их, оказывается, не любят, и привезли порядочную корзину… В Трондгейме к нам присоединилась еще новая личность — гарпунер Денисов. Довольно интересно рассказывает про китов… В самый день отъезда механик наш вдруг отказался идти дальше, и притом так неожиданно, что вещи его остались на судне. Я ужасно была рада, и, кажется, никто особенно не пожалел. Здесь все такие симпатичные люди, он один портил компанию…»
Но уже следующее ее письмо заставило душу немного похолодеть. В нем важна каждая строчка, поэтому я привожу его полностью:
«10 сентября.
Дорогие, милые мои папочка и мамочка!
Если бы знали, как мне больно было решиться на такую долгую разлуку с вами. Да вы и поймете, так как знаете, как мне тяжело было уезжать из дома даже на какой-нибудь месяц. Я только верю, что вы меня не осудите за то, что я поступаю так, как мне подсказывает совесть. Поверьте, ради любви к приключениям я бы не решилась вас огорчать. Объяснить вам мне будет довольно трудно, нужно быть здесь, чтобы понять. Начать рассказывать надо с Петербурга. Вы, должно быть, читали в „Новом времени“, что кроме Юрия Львовича участвует в экспедиции и лейтенант Андреев. Этого Андреева я видела в Петербурге на „Св. Анне“ и как-то сразу почувствовала недоверие и антипатию. Вышло по-моему, и он действительно страшно подвел. Дело в том, что в последнюю минуту ему приспичило вдруг жениться, и он с этой целью после нашего отплытия из Петербурга уехал в Одессу, обещая присоединиться в Александровске. Этот Андреев — друг детства всех Брусиловых, и никому не могло прийти в голову, что он так подло подведет. Я, конечно, его семейных дел не знаю, но думаю, когда решаешься принять участие в таком серьезном деле, то можно предварительно подумать, в состоянии ты его исполнить или нет. С Андреевым должны были приехать в Александровск ученый Севастьянов и доктор. С доктором договорились еще в Петербурге, но вдруг накануне отхода оказалось, что ему мама не позволила, а попросту он струсил. Найти другого не было времени, и потому это было поручено тому же Андрееву. Сначала все шло благополучно, затем в Трондгейме сбежал механик. Потеря была невелика, так как наши машинисты прекрасно справляются и без него, но все-таки было неприятно. В Александровск мы пришли с порядочным опозданием, так как задержались в Копенгагене и Трондгейме, и теперь каждый день дорог, так как льды Карского моря проходимы только теперь. Конечно, Андрееву это было прекрасно известно, и он должен был давно дожидаться нас в Александровске. Вы не можете себе представить, какое тяжелое было впечатление, когда мы вошли в гавань и оказалось, что не только никто не ожидает нас, но даже известий никаких нет. Юрий Львович — такой хороший человек, каких я редко встречала, но подводят его самым бессовестным образом, хотя со своей стороны он делает все, что может. Самое наше опоздание произошло из-за того самого дяди, который дал деньги на экспедицию. Несмотря на данное обещание, не мог их вовремя собрать, так что из-за этого одного чуть дело не погибло. Между тем, когда об экспедиции знает чуть ли не вся Россия, нельзя допустить, чтобы ничего не вышло. Довольно уж того, что экспедиция Седова, по всему вероятному, кончится печально. Здесь на местах мы узнали о ней мало утешительного. Пожалуйста, только никому не говорите о всех этих подробностях. Вообще, когда мы пришли в Александровск, положение было довольно печальное, а тут еще один из штурманов заболел не то острым ревматизмом, не то воспалением коленного сустава, он лежит, температура очень высокая, и доктор здешний говорит, что ехать ему нельзя. Трех матросов пришлось тоже отпустить. Аптечка у нас большая, но медицинской помощи, кроме матроса, который когда-то был ротным фельдшером, — никакой, все это на меня произвело такое удручающее впечатление, что я решила сделать, что могу, и, вообще, чувствовала, что если я тоже сбегу, как и все, то никогда себе этого не прощу. Юрий Львович сначала, конечно, и слышать не хотел об этом, хотя, когда я приступила с решительным вопросом, могу я быть полезной или нет, сознался, что могу. Наконец согласился, что я телеграфирую домой. Вот и вся история, и я лично чувствую, что поступила так, как должна была, а там — будь что будет. Будь я так слаба, как прежде, конечно, нечего было и думать, но я за это лето, в основном в последний месяц, так поправилась, что даже люди, которые видели меня каждый день, поражаются тому, как я стала хорошо выглядеть. Вообще чувствую, что здоровье ко мне окончательно вернулось. Мне так много хочется вам рассказать! Еще можно будет написать с острова Вайгач. Я ужасно боюсь одного, что как-нибудь попаду в газеты, так как здешние люди от скуки страшно любопытны, а у нас есть второй гарпунщик, который питает страсть к репортерству…
Сейчас выяснилось, что Севастьянов и доктор, может быть, успеют приехать, тогда, конечно, я не поеду, во всяком случае это письмо пошлю только тогда, когда это выяснится, и если вы его получите, то знайте, что я уехала, и ждите известий с Вайгача.
Во Владивостоке будем в октябре или ноябре следующего года, но если будет хоть малейшая возможность, пошлю телеграмму где-нибудь с Камчатки. Леночка уверяет, что если я поеду, то и она тоже, но она такой большой ребенок, что не знаю, как и отнестись, и отговариваю ее, так как уверена, что она плохо соображает, на что идет. Об одном убедительно прошу вас: не забывайте без меня тетю Жанну, я бы даже хотела, чтобы вы ей посылали побольше, так как мне до возвращения деньги все равно не будут нужны. Вообще, распоряжайтесь ими без всяких церемоний…
Пока прощайте, мои милые, дорогие! Поцелуйте от меня крепко-крепко ребят и не огорчайтесь. Ведь я не виновата, что родилась с такими мальчишескими наклонностями и беспокойным характером. Правда?
Много-много раз всех вас целую и буду еще писать, а сейчас очень уж мне грустно растягивать прощание.
Простите вашу Миму!»
Кончив читать, я долго не поднимал головы. Ирина Александровна тоже молчала.
Письмо датировано 10 сентября (27 августа). Как известно, «Св. Анна» покинула Екатерининскую гавань 28 августа. Значит, ни Севастьянов, ни доктор к отходу судна не успели, а скорее, и не собирались успевать — а ждать больше было уже нельзя, вот-вот встанут льды, и так страшно запоздали, и она окончательно решилась… Как это письмо отличается от предыдущих, несколько легковесных, что ли, — горькое и, может, даже не по ее годам мудрое, можно сказать, что за несколько недель она повзрослела на несколько лет. Она почти предвидела исход экспедиции, по крайней мере, смотрела на ее будущее куда более реально, чем капитан. И надо же: уже тогда предсказать печальную участь экспедиции Г. Я. Седова!
Решилась на эту дорогу по существу больной, ведь она и отправилась-то в дорогу с первоначальными планами только вокруг Скандинавии по совету врачей, которые ей рекомендовали лечение морским воздухом. Правда, она постоянно оговаривается в своих письмах родным, что чувствует себя гораздо лучше, но, может, она просто хотела успокоить близких? Боже мой, она отправилась в экспедицию, из которой один за другим сбегали мужчины, потому, что «когда об экспедиции знает чуть ли не вся Россия, нельзя допустить, чтобы ничего не вышло»!