Чтение онлайн

Кому это было нужно?.. Упорно держался слух, что злодеяние — погибло и пострадало несколько сот человек, — взрыв произведен был эсеровской боевой ячейкой…»

Что касается почты, которую Валериан Иванович нес на Большую землю и непонятное исчезновение которой дало повод приверженцам так называемого «нравственного метода» положить тень на его честное имя, то все, по нашему с Владиленом Александровичем Троицким мнению, объясняется очень просто. И не сразу эта простая мысль пришла к нам. Валериан Иванович не знал, что конкретно находится в запечатанном пакете, ибо запечатывали его не у него на глазах. Помните, он очень удивился: писали письма все — несколько недель, а почта «оказалась очень невелика, не более пяти фунтов». Простейший подсчет содержимого в пакете, опечатанного пятью сургучными печатями, а также запаянных вместе с ним в жестяной банке документов свидетельствует, что в банке не было ни личных писем Брусилова, Жданко, ни корреспонденции В. Шленского для газеты «Архангельск», в которой он был нештатным сотрудником. «Нравственный метод» всем, и в том числе и нам, затуманил мозги. Когда мы высчитали вес судового журнала, официальных документов и пакета с жестянкой, то и получилось около или даже чуть более пяти фунтов.

Куда же делась почта? Объяснение тут может быть простое. В силу сложившихся тяжелых отношений с Альбановым Брусилов вряд ли доверил ему личные письма, тем более что в них, возможно, были нелестные характеристики Альбанова. Скорее всего, что он тайком от Альбанова доверил их П. Максимову или Я. Регальду, которые были наиболее близкими ему людьми в отряде Альбанова.

И то, что письма не дошли до адресата — вина не Альбанова, а Конрада. Его побег со Шпаковским 19 июня заставил Альбанова бросить один из трех каяков, и потому на мыс Флора отряд был вынужден плыть на двух каяках поочередно, что и привело к гибели четырех мореходов в пути по леднику к мысу Гранта. Прежде всего этим объясняется упорное нежелание Конрада рассказывать об экспедиции; его постоянно глодало угрызение совести, а не то, что он покрывал какой-то страшный поступок Альбанова.

Что же все-таки стало с четырьмя спутниками Альбанова шедшими сушей? Если обратиться к современной крупномасштабной карте юго-западного побережья острова Георга, то участок от залива Грея до мыса Гранта, на котором была назначена встреча, почти всюду представляет собой отвесный обрыв ледникового барьера высотой в 20–30 метров. Только первые шесть-семь километров пешеходы могли не опасаться трещин, идя по ровной поверхности ледника. Затем на подходе к выступающему из ледника скалистому массиву их встретили глубокие ледниковые трещины. Подойдя к трещинам со стороны мыса Ниль, они, конечно, поняли, что единственный выход из положения — подниматься вдоль них к вершине ледника, чтобы там обойти или преодолеть их. Но так как ни на мысе Гранта, ни на берегах бухты Грея, куда в августе 1914 года высаживалась спасательная экспедиция с «Герты», их следов не было обнаружено, остается считать, что они провалились в одну из трещин, перегородивших им путь в районе скалистого массива.

Средняя скорость сползания подобных ледников примерно около 50 метров в год. Поэтому тела погибших уже несколько десятков лет назад сползли вместе с ледником в море. Как это можно проверить? Известно, что у П. Максимова была винтовка. Можно попробовать поискать ее металлоискателем напротив скалистого массива примерно в семи километрах к юго-западу от мыса Ниль…

Вот, пожалуй, и все, что я вам могу поведать об одной из трагических тайн первой четверти печального для России XX века…

Можно ли что-нибудь еще найти, чтобы пойти дальше в разгадке этой тайны? И что можно найти?

Я указал возможные адреса и направления поиска — может быть, кто-то его продолжит? У меня на это уже не хватит ни времени, ни сил…

Вот такая типично русская судьба на переломе XIX–XX веков: полусиротство, светлая мечта, необходимость даже в детстве зарабатывать на кусок хлеба, вроде бы осуществление мечты, ледовый поход на грани жизни и смерти, мечта о теплом море. Но вместо него новые скитания по студеным краям в расхристанной сначала войной, а потом революцией стране, вечная бездомность, лишний в своем отечестве, даже враг, косые взгляды и шепот за спиной, ведь «нравственный метод» родился не сегодня, и смерть в студеной ночи на железнодорожной станции, и неуютный покой в заброшенной общей могиле, которую потом разроют под строительный котлован.

Почему эта судьба много лет назад так взволновала меня, что я снова и снова, с большими перерывами, возвращался к ней? Только ли потому, что он жил в одном со мной городе?

Почему-то мне кажется, что все это далеко не случайно, что где-то там, в заоблачных высях, я встречу его…

1976–1977 гг.

P.S.

Моя жизнь складывалась так, что я больше не мог заниматься разгадкой судьбы «Св. Анны» и членов ее экипажа, все это было уже за пределами моих возможностей, в том числе финансовых. Мое время все больше отбирали другие дела, заботы о хлебе насущном. В 1998 году журнал «Подъем», выходящий в Воронеже и переживающий, как и я, не самую лучшую пору, назвав переработанный и дополненный вариант моей документальной повести «Загадка штурмана Альбанова» романом-поиском, опубликовал его специальным выпуском июньского номера — от корки до корки, — за что я журналу и прежде всего его главному редактору Ивану Ивановичу Евсеенко чрезвычайно благодарен. Страничку с тупиковыми вопросами об экспедиции на «Св. Анне» на русском и английском языках я повесил в интернете, но никто на мою просьбу не откликнулся. Время от времени в печати появлялись публикации самых разных авторов о «Св. Анне», но они ничего к тому, что я уже знал об этой экспедиции, не добавляли.

И вдруг однажды смотритель мемориального Дома-музея С. Т. Аксакова в Уфе Тамара Константиновна Фролова принесла мне газету «Сельская жизнь» со статьей глубокоуважаемого мной писателя Николая Андреевича Черкашина, в прошлом военного моряка, я всегда с удовольствием читал его статьи и документальные очерки о нашем военно-морском флоте. В статье в «Сельской жизни» Николай Андреевич Черкашин вскользь упоминал, что в одну из своих последних поездок в Европу он, возможно, наткнулся на следы бесследно исчезнувшей «Св. Анны»…

Через журнал «Наш современник», авторами которого мы оба являемся, я узнал адрес Николая Андреевича и послал ему свою книгу-журнал, изданную «Подъемом». Уже через неделю получил от него письмо:

«Благодарю за книгу, первое издание которой в издательстве „Мысль“ в 1981 году я безуспешно искал, в том числе в букинистических магазинах, она давно стала библиографической редкостью. Хорошо, что вам удалось ее переиздать…

В Штральзунд меня занесло без всяких дел. Просто в один из воскресных октябрьских дней 1988 года мои берлинские друзья Петра и Манфред, у которых я гостил, решили показать мне старый ганзейский город-порт. Мы сели в скорый поезд, бегущий на северо-восток Германии, и через три часа, как до Твери, докатили до Штральзунда.

Островерхий город с взъерошенной временем красной чешуей черепиц весьма походил на Ригу, с той разницей, что вместо Даугавы Штральзунд пересекала неширокая протока между материком и островом Рюген. Лютеранские петухи на шпицах смотрели в море. От остывшей Балтики веяло промозглой осенью, и мы отправились на поиски подходящего кабачка. Мы обогнули монастырь Святого Духа с госпиталем для престарелых моряков и наконец нашли то, что искали: два фонаря — желтый и красный — зазывно светились в сумерках перед входом в бир-штубе — пивной погребок — „У Ханзы“.

Рослый немолодой буфетчик в кольчужном фартучке на пивном брюшке и наколотой на предплечье розой ветров кивнул нам на столик под деревянным рулевым колесом, украшавшим стену зала. К ступице штурвала была прикреплена русская икона, как мне сначала показалось, — Божией Матери. Однако присмотревшись, я разобрал церковнославянскую вязь: „Святая Анна Кашинская“. Штурвал этот маячил у меня прямо перед глазами. На медной закладке проступали затертые латинские литеры „…andor…“.

Это все, что осталось от названия судна, которое когда-то управлялось этим штурвалом. „Андора“? — гадал я. — „Пандора“?

По моей просьбе Петра спросила у буфетчика, что за имя начертано на штурвале. Тот пожал плечами и сказал, что эту реликвию добыл для бара его отец, бывший рыбак. Он вызвался позвонить ему и набрал номер. После недолгой беседы пересказал нам, что услышал.

После разгрома Гитлера Германия страшно голодала, и администрация союзных держав разрешила немецким рыбакам выходить в Балтийское и Северное моря. Но никому не хотелось вытягивать своими тралами морские мины, которыми оба моря были начинены, как хороший суп клецками, и все сейнеры забирались дальше на север. Отец ходил механиком на небольшом траулере. В эту пору по морям носило много брошенных и полузатопленных посудин. Особенно часто встречались они в Северном море, куда течениями выносило остатки разгромленных арктических конвоев.