Чтение онлайн

– Нет, нет! – оборвал его Джон, когда он уже начал возиться с винтом. – Пусть Доктор тоже посмотрит.

Рогир Салернский смотрел долго – минуту за минутой. Джон видел, как его пронизанные синими венами щеки покрывает бледность. В конце концов он отшатнулся как громом пораженный.

– Это новый мир, целый новый мир, а я – о Несправедливость Господня! – я уже стар!

– А теперь Фома, – приказал Стефан.

Джон настроил механизм для лекаря, у которого тряслись руки. Он тоже смотрел очень долго.

– Это Жизнь, – произнес он дрожащим голосом некоторое время спустя. – Это не Преисподняя! Жизнь сотворенная и радеющая – плод трудов Создателя. Они живут, точно так, как мне мечталось. Значит, мои мечты не были греховны. Не были – Господи Боже! – не были грехом!

Он упал на колени и начал исступленно читать «Benedicite omnia opera» [96] .

– А теперь я должен посмотреть, как это работает, – заявил оксфордский францисканец, снова двинувшись вперед.

– Унесите это внутрь. Тут слишком много глаз и ушей, – сказал Стефан.

Они тихо прошли обратно по галерее. Под ними в солнечном свете расстилались три английских графства, церковь за церковью, монастырь за монастырем, скит за скитом, а на закатном мелководье высилась громада большого собора.

Когда они снова вернулись к столу, все сели – кроме францисканца, который, как летучая мышь, навис над прибором у окна.

– Понятно! Понятно! – бормотал он себе под нос.

– Нельзя, чтобы он поломал его, – сказал Джон, но аббат смотрел прямо перед собой, как и Рогир из Салерно, и ничего не слышал. Голова брата Фомы лежала на столе, руки его дрожали.

Джон взял кубок с вином.

– В Каире, – аббат говорил точно сам с собой, – мне показали, что человек стоит между двумя Бесконечностями – великого и малого. Так что нет конца – ни жизни, ни…

– А я стою на краю могилы, – фыркнул Рогир Салернский. – Кто меня пожалеет?

– Тише! – воскликнул Фома. – Маленькие создания будут освящены – освящены, чтобы исцелять страждущих по воле Его.

– Что толку? – Иоанн Бургосский утер губы. – Он ведь только показывает образы вещей. Красивые картинки. Я его достал в Гренаде. Мне сказали, что его привезли с Востока.

Рогир из Салерно расхохотался желчным стариковским смехом.

– А что же Мать наша Церковь? Святейшая Мать наша Церковь? Если до ушей Ее дойдет, что мы сунули нос в Ее Преисподнюю без Ее соизволения, куда мы попадем?

– На костер, – сказал аббат монастыря Св. Иллода и, возвысив голос, повторил: – Ты слышал? Рогир Бэкон, ты это слышал?

Францисканец отвернулся от окна и крепче сжал в руках волшебный циркуль.

– Нет, нет! – умолял он. – Но ведь Фалькоди… но ведь наш Фульк, англичанин в сердце, стал Папой. Он разумен, он учен. Он читает то, что я пишу [97] . Фульк этого не допустит!

– «Святейший Понтифик – это одно дело, а Мать наша Церковь – другое», – процитировал Рогир.

– Но я… я могу свидетельствовать, что это отнюдь не Искусство Чародейства, – не сдавался францисканец. – Не что иное, как Искусство оптической мудрости, обретенной через эксперимент, заметьте. Я могу это доказать и – мое имя кое-что значит для тех, кто отваживается думать.

– Поди найди их! – проквакал Рогир Салернский. – Их всего пять или шесть во всем мире. Это чуть меньше пяти фунтов пепла на костре. Я уже видел, как таких людей… укрощали.

– Я не сдамся! – В голосе францисканца звучали страсть и отчаяние. – Это будет грех против Света.

– Нет, нет! Давайте… давайте освятим маленьких животных Варрона, – поддержал его Фома.

Стефан наклонился, выловил свое кольцо из кубка и надел его на палец.

– Дети мои, – сказал он, – мы видели то, что видели.

– Это не чародейство, но обычное Искусство, – упорствовал францисканец.

– Это неважно. Матерь наша Церковь сочтет, что мы видели более, нежели дозволено человеку.

– Но это же была Жизнь – сотворенная и радеющая, – проговорил Фома.

– Заглядывать в Ад – а именно в этом нас и обвинят, и обвинение это докажут, – так вот, заглядывать в Ад – это долг и право одних только священников.

– Или бледных и немочных девиц на полпути к святости, которые по причинам, известным любой повивальной бабке…

Аббат приподнял руку и остановил излияния Рогира Салернского.

– Но даже и священникам не дозволено увидеть в Преисподней больше того, о чем Мать наша Церковь знает. Иоанн, Церковь тоже заслуживает уважения, так же как и бесы.

– Мое ремесло вне всего этого, – тихо сказал Джон. – У меня есть мои образы.

– Но тебе ведь захочется снова заглянуть туда, – заметил францисканец.

– В нашем ремесле то, что сделано, сделано. Затем пора искать новые образы.

– А если мы преступим границы, даже и в мыслях своих, мы окажемся открыты для суда Церкви, – продолжил аббат.

– Но ты же знаешь! Знаешь! – Рогир Салернский начал новое наступление. – Весь мир пребывает во тьме, пытаясь разгадать причины всего – от обычной лихорадки на улицах города до тяжкой хвори твоей Госпожи – твоей собственной Госпожи. Подумай!

– Я подумал об этом, Салерно! Я хорошо все обдумал.

Брат Фома снова поднял голову, и в этот раз он вообще не заикался.

– Как в воде, так и в крови они должны соперничать и воевать друг с другом! Я бредил этим десять лет – я думал, что это грех, – но мои видения и видения Варрона оказались правдой! Подумай об этом еще раз! Вот Свет прямо у нас в руках!

– Прекрати! На костре ты продержишься не дольше, чем… чем любой другой. Я опишу для тебя все так, как Церковь – как и я сам – видит это. Наш Иоанн возвращается от мавров и показывает нам Ад, полный демонов, сражающихся в одной капле воды на кончике циркуля. Чародейство, вне всякого сомнения! Слушай же, как трещит хворост для костра!

– Но ты же знаешь! Ты же зрел уже сие раньше! Ради человека! Ради старой дружбы, Стефан! – Францисканец пытался спрятать прибор в складках своей рясы.

– То, что знает Стефан де Сотрэ, знаешь и ты, его друг. Но теперь тебе придется подчиниться аббату монастыря Св. Иллода. Дай его мне! – Он протянул руку с перстнем.

– Можно ли мне… можно ли, чтобы Иоанн прямо здесь… даже не нарисовал, а хотя бы сделал набросок одного винта? – Вопреки всему францисканец еще надеялся на что-то.