Загадки истории
Шрифт:
– Кто знает, кто знает, что делает с людьми подлинное несчастье... Я пишу сейчас биографию некоего Ранее. Этот блестящий аристократ, атеист, великий донжуан закончил свою жизнь... монахом!
– Ах, значит, вы... пишете?
Легкая усмешка в уголках любимого рта. Но я не собираюсь ее замечать.
– Двойник... будем называть его «Император»... возвращается в Париж. Наполеон поручает ему выиграть свою «последнюю битву». Первая задача «Императора» – продиктовать воспоминания, создать образ для истории, который должен жить после его смерти... Именно с «Императором» и знакомится Лас-Каз в Енисейском дворце. Поэтому, как говорится в рукописи, после Ватерлоо «Императора» с трудом узнают Гортензия и Люсьен...
– И двойник смог продиктовать книгу, поразившую всю просвещенную Европу?
– Возможно даже, что он писал за Наполеона его поэтические бюллетени. Недаром в рукописи «Император» постоянно и удивительно точно их цитирует... А потом – героический финал: он завершил текст «мемориала», и верный Киприани сделал то, о чем «Император» договорился с Бонапартом: в игру вступил мышьяк.
Двойник был способен даже на самоубийство? – Она не скрывает насмешки.
– Он давно чувствовал себя больше Наполеоном, чем сам Наполеон. Он был – «Император»!
Молчание.
– Вы ждете, что я скажу? Мой вопрос: зачем вам было писать о нем от имени Лас-Каза? Могли бы от своего. Вы знали Бонапарта, и он знал вас. Интересно, от чьего имени вы напишете обо мне?..
Злость не идет ей. На прелестном лобике вздувается жила.
– Ваши вечные игры!
Мне приходится ее разубеждать. В это время раздается зычный голос:
– Я вынужден прервать ваш спор, мои дорогие друзья. Прошу прощения, но я отважусь сказать по-солдатски – какой к чертям двойник!
В дверях появился барон.
– Какая чепуха! Я служил с молодым Бонапартом в Балансе и был его адъютантом во время Итальянской кампании. Я был с ним на Аркольском мосту и схлопотал там две пули. А он, находившийся в самой гуще боя, единственный не имел даже царапины. Он был заговоренный, клянусь!.. И я сразу узнал его в рукописи. Здесь полно его словечек. И здесь его главная черта: никогда и никакого раскаяния! Никаких угрызений совести! Он радостно и точно указывает количество убитых, причем с сознанием исполненного долга. А погибли миллионы, доживают искалеченными – сотни тысяч! Я не забуду несчастного графа Моранди, у которого убили трех сыновей. Он сошел с ума и выкрикивал одну фразу: «Должен ли Господь просить у меня прощения?»
Мы вышли в парк. Я гляжу на вершину Монблана и горящее в закате Женевское озеро. Золотистые облака затянули горизонт. Но нет на свете нашей подруги, которая насладилась бы этим зрелищем, как нет и Бонапарта... который, впрочем, не заметил бы его...
Да, никого уже нет... никого из тех могущественных владык Европы, с которыми довелось беседовать ему и мне. Умер русский царь, умер «дедушка Франц», умер английский король, умер Людовик Восемнадцатый, умер папа Пий Седьмой... Осталась только эта таинственная стопка бумаги, исписанной торопливым почерком.
Жюльетта шепчет:
– Но зачем-то Господь его к нам послал?
– Или дьявол, – говорит барон.
Ветер затих, и в тишине – только говор ручья, вращающего жернова мельницы.
Я молчу. Вспоминаю слова, которые писал о нем тот единственный немец, который его не предал.
Гёте написал мне из Бадена: «Каждый чувствует, что за его историей скрывается нечто. Только никто не знает – что...»