Чтение онлайн

Итак, сообщение Иоакимовской летописи, как мне кажется, смутно отражает какие-то реальные события. «Смутно», так как разрушение церквей в Киеве скорее всего произошло до окончательного ухода Святослава в Болгарию. Судя по сообщению Повести временных лет, ни Святослав, ни его единомышленники в Киев уже не вернулись. Предположить же, что некие посланцы Святослава опередили его и разрушили храмы, вряд ли возможно, так как обстановка, сложившаяся после ухода Святослава на Балканы в Киеве, как мы увидим чуть ниже, не позволила бы совершить ничего подобного. Значит, разрушение церквей и преследование христиан в Киеве имели место во время пребывания Святослава в городе. Учитывая то неравноправное положение, которое занимал язычник Святослав среди князей-сторонников Ольги, а также то, что в Киев в 968 году Святослава пригласили киевляне, мы можем предположить, что расправа Святослава с христианами была связана с борьбой группировок в Киеве, которой сопровождалось утверждение Святослава в «матери городов русских». Вскоре после прихода в Киев, Святослав, так ранее стремившийся, мчавшийся в него, неожиданно заявляет Ольге, что «не любо» ему жить в Киеве и что его землей является не Русь, а Переяславец на Дунае. Эти слова князя наводят на мысль, что его борьба с христианской партией, стоившая жизни многим сторонникам последней, все же не увенчалась успехом.

По-видимому, столкновение Святослава со своими противниками в Киеве привело к ослаблению контроля русов за славянскими землями и к распаду союза князей. Не случайно Владимиру Святому пришлось вновь приводить к покорности племена, которые платили дань русам еще в 40-х годах X века. Любопытно и сообщение Повести временных лет о княжении в это время в Полоцке Рогволда, который «пришел из-за моря». Кто был этот Рогволд, не ясно. Одни исследователи видят в нем потомка одного из дружинников Рюрика, получившего в управление Полоцк, другие считают, что он появился в Полоцке ближе к 60-м годам X века, третьи уверены, что Рогволд происходил из местной племенной знати, а некоторые убеждены, что Рогволд был связан тесными узами родства с киевской династией. Кем бы ни был этот Рогволд, он чувствовал себя хозяином Полоцка и держался по отношению к Киеву весьма независимо. Союза с ним искали и князь киевский Ярополк, и князь новгородский Владимир. Вероятно, и в Чернигове, Смоленске и других городах, которые не упомянуты Повестью временных лет в рассказе о распределении уделов между сыновьями Святослава, правили столь же независимые от Киева князья, как Рогволд. Сам эпизод с распределением волостей между сыновьями Святослава весьма показателен. Владения Ярополка (Киев) и Олега (Древлянская земля) Святославичей расположены на достаточно большом удалении от Новгорода, где правил Владимир Святославич. Вероятно, только эти земли и оказались подконтрольны Святославу. Киев признал Святославича потому, что сами киевляне пригласили Святослава к себе. Древляне, раздавленные Ольгой еще в 40-х годах X века, похоже, превратились в своеобразный придаток Киева. С Новгородом ситуация сложнее. Ольга обладала большим влиянием на этот город, а в 950-х годах Святослав сам правил в Новгороде. Однако за время походов на Восток и Балканы Святослав, скорее всего, потерял контроль над городом, а смерть Ольги еще более ослабила связь Севера и Юга. Согласно Повести временных лет, приход новгородцев с просьбой дать им князя оказался полнейшей неожиданностью для Святослава: «В то время пришли новгородцы, прося себе князя: «Если не пойдете к нам, то сами найдем себе князя». И сказал им Святослав: «А кто бы пошел к вам?» Ярополк и Олег отказались, а Владимир согласился. Разумеется, в этом известии летописи много легендарного, заметна и тенденциозность летописца в его отрицательном отношении к новгородцам. Однако атмосфера конца 60-х — начала 70-х годов X века передана верно — власть Святослава над русскими и славянскими областями очень слаба и зависит во многом от признания ее законной самими областями. «Очевидно, новгородцы обращаются к Святославу, как народ совершенно чужой, неподвластный, свободный. И Святослав в своем обращении к ним показывает, что признает их такими… В словах Святослава: «абы пошел кто к вам» — чувствуется какая-то досада, какое-то неудовольствие к новгородцам, но все-таки как к народу независимому, который ищет вновь сделки, союза, соединения, а не как к народу, который фактически находится в подданстве. На этом основании можно с большею вероятностью допустить, что киевские князья утратили свою власть над отдаленным Новгородом, не могли его возвратить, и, вероятно, занятые обращением деятельности с другой стороны, не хотели употреблять усилий к его возвращению; а теперь, когда утраченная власть сама собою возвращалась если не для киевского князя, то для его рода, киевский князь, по прежнему опыту не надеясь большой прочности, не слишком обрадовался предложению новгородцев»{353}.

По существу, появление Святослава в Киеве разрушило единство Русской земли. Подобные результаты деятельности князей всегда осуждались летописью. Можно вполне определенно утверждать, что оценка, данная Святославу летописцами, отрицательная. Прежде всего, следует вспомнить знаменитую фразу киевлян: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул». В этих словах отразилась оценка, которую давал деятельности Святослава сам летописец. В походах Святослава книжники видели одно разорение, ущерб земле и людям. Не случайно летописец особо подчеркивает, что Святослав совершал подвиги с помощью одной своей дружины, а не во главе объединенных сил всех подвластных Руси племен, как его предшественники и преемники, что свидетельствует об убежденности летописца в непричастности Святослава к жизни Руси и о неприятии русами его далеких предприятий. Чуть раньше, рассказывая о том, как Ольга уговаривала Святослава креститься, летописец пишет: «Он же не послушался матери, следуя обычаям языческим, не ведая, что кто матери не послушает — в беду попадет». Печальная судьба Святославу как бы предопределена заранее. Язычник, ругавший и, судя по всему, преследовавший христиан, грубивший матери, просто не мог кончить хорошо. Не последнюю роль в формировании отрицательного отношения к Святославу сыграла, наверное, и та резня, которую он учинил после возвращения в Киев. И даже рассказывая о героической смерти Святослава, летописцы не могли удержаться от того, чтобы напоследок не уколоть Святослава. Согласно Повести временных лет, после гибели Святослава печенежский князь Куря «взял голову его, и сделал чашу из черепа, оковав его, и пили из него». Специалист по фольклору Р. С. Липец, разбирая вышеуказанный эпизод, отмечала, что «из черепа Святослава печенежский князь вместе с княгиней пили перед соитием, чтобы зачатый ребенок получил свойства хотя поверженного, но могучего и славного врага… Сам обычай делать чашу из черепа противника был широко распространен и в исторической действительности, и в эпосе… Стремление подчеркнуть свою победу, воспользоваться посмертно свойствами врага и почитание его храбрости слились воедино в воинских обычаях и военной магии… При этом, так как ценилась голова именно храбрых воинов, то есть обладающих наиболее нужным в воинской среде качеством, нередко и пить из такой чаши давали только «хорошим воинам»{354}. Следует обратить внимание на известия, содержащиеся в Ермолинской летописи (вторая половина XV века), летописных сводах 1497 и 1518 годов, о черепе Святослава, согласно которым из черепа печенеги сделали чашу, оковали золотом и пили из нее, написав на чаше: «чужих ища, своя погуби»{355}. «Везде эти надписи делаются с целью поношения. В летописном сказании надпись на чаше также носит отпечаток жестокой иронии и мало гармонирует с магическим использование чаши Курей, как сакрального и благодательного сосуда»{356}. Летописцы явно не хотели простить Святославу его «деяний» и унижали его память даже в мелочах.

Расправа Святослава над христианской партией не только не усилила, но и ослабила его позиции в Киеве. В этой ситуации Святослав решает перебраться в Болгарию. На каких же условиях Святослав оставил сыновьям вверенные им области? Сохранил ли он какие-нибудь связи с Русью? Уже достаточно давно в науке существует точка зрения о том, что Святослав решил перенести столицу Руси на Балканы, а сыновей оставил в их областях в качестве своих наместников. Этой точки зрения противостоит другая, согласно которой Святослав ушел в Добруджу окончательно, сделав своих сыновей независимыми от него правителями. Последнее предположение кажется мне более убедительным. Еще А. А. Шахматов отмечал, что слова Святослава, обращенные к матери и боярам, о достоинствах Переяславца на Дунае («там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы») сводчик извлек из речи Святослава, сказанной им при взятии Переяславца{357}. Следовательно, Святослав, в более раннем летописном своде, давал оценку прилегающих к Добрудже земель, находясь в Болгарии и с точки зрения правителя Добруджи. Получается, что Святослав намерен торговать с Русью, как с любой другой соседней державой. Этой фразой он явно отделяет себя от Руси. Можно вполне согласиться с А. С. Деминым, что «Русь по отношению к земле Святослава представлена внешней, сопредельной страной, из которой блага текут в Переяславец, — наподобие Византии, Чехии, Венгрии. Из Руси в Переяславец поступает даже «челядь» (рабы. — А.К.), которая в летописи упоминается только как объект внешних связей Руси (дары, трофеи и пр.). Такое отношение к Руси как загранице абсолютно необычно для русских персонажей летописи»{358}. Не случайно и более позднее признание Святослава в том, что «Русская земля далеко», то есть помощи он от нее не получает и связей с ней никаких не поддерживает.

Как известно, в Болгарии Святослав в конце концов потерпел неудачу и оказался осажденным византийской армией в Доростоле. Любопытно, что Повесть временных лет считает появление Святослава на Балканах целиком его инициативой и изображает его единственным предводителем воинства русов. Правда, В. Н. Татищев, опираясь на свои летописные материалы, сообщает, что во время поездки Святослава в Киев большая часть русской армии оставалась в Болгарии, а одним из русских отрядов командовал воевода Волк{359}. Данные В. Н. Татищева подтверждаются информацией византийских источников. Византийские авторы также считают Святослава главным из русских вождей, участвовавших в балканском походе. Главным, но не единственным. Известно, что весной 970 года отряды русов сражались с греками под Аркадиополем. Согласно Повести временных лет, в это время Святослав был в Киеве и появился в Болгарии только в 6479 (971) году. Получается, оставшиеся в Болгарии русы не только защищали захваченные территории, но и предпринимали рискованные, масштабные операции, не считаясь со Святославом. Правда, летописное время второго появления Святослава на Балканах оспаривается учеными. В сочинении Скилицы содержится сообщение о том, что русы «опять напали на Болгарию» на шестом году царствования Никифора Фоки{360}, что соответствует 969 году. Среди историков нет единого мнения по вопросу о том, присутствовал ли Святослав весной 970 года в Болгарии и участвовал ли он в битве под Аркадиополем? Вспомним высказанное уже выше предположение о том, что рассказ Скилицы о повторившемся нападении русов можно понимать и как сообщение о возобновившихся после некоторого перерыва боевых действиях. Любопытно, что Лев Диакон не сообщает о том, что русами в битве под Аркадиополем командовал Святослав{361}. В рассказе Скилицы имеется замечание, что Святослав участвовал в формировании армии, отправляющейся под Аркадиополь{362}. Логичным может показаться предположение, что он участвовал и в самой битве. Но не является ли это замечание умозаключением Скилицы, знавшего, что Святослав был предводителем русов и, следовательно, «обязан» был участвовать во всех крупных сражениях той войны. Описывая битву, Скилица подробно рассказывает о подвигах какого-то огромного «скифа», но о роли Святослава не упоминает вообще. Последнее замечание является очень важным. Несогласованность действий русов, отсутствие упоминания о едином командовании свидетельствуют о том, что, если даже Святослав участвовал в битве, единственным вождем русов он не был.

Кроме Святослава, источники упоминают и других предводителей русов — Икмора, Сфенкела и еще нескольких, неизвестных по именам «знатных скифов», превосходивших «прочих воинов большим ростом и блеском доспехов»{363}. Сфенкела по сходству имен историки часто отождествляют со Свенельдом русских летописей. Однако Сфенкел погиб в сражении под Доростолом{364}, в то время как Свенельд пережил Святослава. Положение Икмора и Сфенкела среди русов очень любопытно. Икмор под Доростолом сражается «окруженный отрядом приближенных к нему воинов»{365}. Это его личная дружина, следовательно, он независим от Святослава. Последнее следует из сообщения Скилицы о том, что Икмор пользовался у русов «наивеличайшим почетом и был уважаем всеми за одну свою доблесть, а не за знатность единокровных сородичей или в силу благорасположения» (вероятно, благорасположения Святослава?){366}. «Как только Икмор погиб, скифы подняли крик, смешанный со стоном, а ромеи устремились на них. Скифы не выдержали натиска противника; сильно удрученные гибелью своего предводителя, они забросили щиты за спины и стали отступать к городу, а ромеи преследовали их и убивали»{367}. Получается, что именно Икмор, окруженный своими дружинниками, а не Святослав командовал русами в этой битве под Доростолом. Не менее примечательна и роль в балканских событиях Сфенкела. Он занимает со своим отрядом Великую Преславу и действует автономно от Святослава, находившегося Доростоле. Связи между ними нет — Святослав даже не знает о нападении на Преславу греков. Сфенкел явился в Доростол только после падения Преславы. Эта разобщенность и независимость в действиях русских предводителей свидетельствует о том, что в Болгарии действовало несколько самостоятельных отрядов русов.

То, что русские отряды действовали самостоятельно, подтверждается и тем, как был произведен набор воев в балканскую армию. Мизерность суммы в 15 кентинариев свидетельствует о том, что набором русов занималось киевское правительство, а не Калокир. Согласно сообщению Льва Диакона, Святослав «поднял на войну все молодое поколение тавров», набрав, таким образом, войско, «состоявшее кроме обоза, из шестидесяти тысяч цветущих здоровьем мужей»{368}. Обращение Святослава к «цветущим здоровьем мужам» напоминает былинный клич, с которым герой обращается ко всем желающим и на который съезжаются «буйны молодцы» со всех русских земель. Учитывая массовое вооружение народа в Древней Руси, набрать дружину таким достойным вождям, как Икмор и Сфенкел, не составляло особого труда. Даже если признать преувеличенной цифру 60 тысяч, число русов в 20 тысяч, которую указал грекам Святослав и которая показалась им реальной, свидетельствует о том, что в поход на Балканы отправилось объединенное войско нескольких вождей.

Лев Диакон сообщает, что Икмор был вторым по значительности вождем в воинстве русов после Святослава, а Сфенкел — третьим{369}. Однако список вождей явно не ограничивался тремя. Был еще и Волк. Известно, что в походе на Балканы участвовал воевода Свенельд. Он командовал своей дружиной, которая, как увидим ниже, действовала автономно от Святослава. Не случайно Повесть временных лет именует его воеводой отца Святослава, но не самого князя, подчеркивая тем самым независимость Свенельда. Были и другие предводители, имена которых канули в Лету. Уже после гибели Икмора и Сфенкела, накануне решительного сражения с греками, Святослав собрал «совет знати, который на их языке носит название «комент»{370}. Судя по описанию хода «комента» — это было достаточно многолюдное собрание. Одних только мнений о возможных дальнейших действиях русов было высказано три, причем Святослав столкнулся с оппозицией со стороны других вождей воинства русов: «Одни высказали мнение, что следует поздней ночью погрузиться на корабли и попытаться тайком ускользнуть, потому что невозможно сражаться с покрытыми железными доспехами всадниками, потеряв лучших бойцов, которые были опорой войска и укрепляли мужество воинов. Другие возражали, утверждая, что нужно помириться с ромеями, взяв с них клятву, и сохранить таким путем оставшееся войско. Они говорили, что ведь нелегко будет скрыть бегство, потому что огненосные суда, стерегущие с обеих сторон проходы у берегов Истра (Дуная. — А.К.), немедленно сожгут все их корабли, как только они попытаются появиться на реке»{371}.

Святослав, желавший продолжения войны с греками, остался, таким образом, в одиночестве, но ему все же удалось убедить других вождей русов решиться на еще одну битву с византийцами и либо победить врагов, либо, будучи побежденными, умереть со славой. В Повести временных лет сохранилась очень похожая речь Святослава, обращенная к его воинам в сходной ситуации. И в том и в другом случае Святослав предлагал русам погибнуть, но не отступить. Согласно сообщению Скилицы, на рассвете следующего дня «варвары поголовно выступили из города. Чтобы никому не было возможности спастись бегством в город, они заперли за собой ворота и бросились на ромеев»{372}. Сражение закончилось ужасающим разгромом русского войска. Согласно Льву Диакону, «в этой битве полегло пятнадцать тысяч пятьсот скифов, на поле сражения подобрали двадцать тысяч щитов и очень много мечей»{373}. Известно, что византийские хронисты были склонны преувеличивать потери русов, но эта цифра, основанная на подсчете щитов и мечей, кажется вполне достоверной. Далее Лев Диакон пишет, что, после заключения мира с греками, Иоанн Цимисхий выделил русам хлеб — «по два медимна на каждого. Говорят, что из шестидесятитыеячного войска русов хлеб получили только двадцать две тысячи человек, избежавшие смерти, а остальные тридцать восемь тысяч погибли от оружия ромеев»{374}. Последние цифры находят подтверждение в Повести временных лет, в которой сказано, что на вопрос греков, сколько русов в войске Святослава, он ответил: «Нас двадцать тысяч». Десять тысяч он прибавил, ибо было русских всего десять тысяч». Получается, что Святослав, не согласившись с мнением «комента», взял на себя ответственность перед русскими вождями и погубил в сражении под Доростолом большую часть войска русов (15 тысяч против 10 тысяч, оставшихся в живых). Причем погибли, вероятно, прежде всего, сторонники Святослава, желавшие драться с греками и сражавшиеся в первых рядах.

По рассказам византийских хронистов можно судить о том, что поведение самого Святослава в этом сражении было далеко не безупречным. Скилица, Кедрин и Зонара сообщают, что якобы император Иоанн Цимисхий, сам храбрый воин, желая остановить кровопролитие, предложил Святославу личное единоборство. «Но тот не принял вызова и добавил издевательские слова, что он, мол, лучше врага понимает свою пользу, а если император не желает более жить, то есть десятки тысяч других путей к смерти; пусть он и изберет, какой захочет»{375}. Вполне возможно, что этот эпизод выдуман греками, желавшими унизить предводителя русов. Однако то, что Святослав в определенный момент боя повел себя малодушно, не вызывает сомнений. Выше уже было сказано, что русы приняли решение в случае поражения не возвращаться в Доростол, а погибнуть с честью. Инициатором этого решения был, судя по всему, сам Святослав. Однако в конце концов «скифы (русы. — А.К.) не выдержали натиска конной фаланги» и обратились в бегство. «Ромеи преследовали их до самой стены, и они бесславно погибали»{376}. Среди спасавших свою жизнь был и Святослав, который «израненный стрелами, потерявший много крови, едва не попал в плен; его спасло лишь наступление ночи»{377}. На следующий день он предложил грекам начать мирные переговоры.

Какие же чувства могли испытывать не только чудом уцелевшие вожди русов, но и даже те, теперь уже немногие, простые воины к Святославу, «катархонту русов», не послушавшемуся совета «комента», погубившему огромное число русов и спасшемуся вместе с другими беглецами, хотя его место было среди убитых, среди которых он и обещал остаться в случае поражения? Любопытно, что Иоакимовская летопись сообщает, что Святослав у какой-то «стены долгия… все войско погуби». В. Н. Татищев добавляет, что «какая сия стена и где, я описания не нахожу»{378}. Уж не стены ли это Доростола, вход за которые был для русов перед началом последней битвы закрыт по инициативе Святослава? Какими же «долгими» должны были показаться эти стены русам, погибающим под ними!