Загадочная Коко Шанель
Шрифт:
— Парижане без пиджаков, с засученными рукавами. Еще четыре дня назад, когда их видели с немцами, они не засучивали рукава.
Ее спрашивали:
— Вы знаете этого господина?
Речь шла о бароне.
— Прекрасно знаю. Я знакома с ним лет двадцать.
— Где он находится?
— Так как он немец, думаю, что в Германии. Когда он пришел попрощаться со мной, — он очень хорошо воспитан, — то сказал, что уезжает в Германию.
Действительно ли она так непринужденно отвечала парижанам-с-засученными-рукавами?
— Когда ко мне приходили, чтобы задавать вопросы, я спрашивала: у вас есть удостоверение? С каким английским полковником вы связаны? Чьи приказы вы выполняете? На эти вопросы никто не мог ответить. Я-то могла. Со стороны англичан все было серьезно. Англичане — серьезные люди.
Так как я заметил, что было не осторожно иметь при себе английские документы…
— После! Их могли потребовать после. Все, кто сделал что-то серьезное, получил документы, в них не могли отказать.
Она не уточняла, что именно серьезное она делала во время оккупации по инструкции одного английского полковника. У нее возникли некоторые трудности после Освобождения. Прежде чем уехать в Швейцарию, она держалась в тени, в самом скромном пансионе в окрестностях Парижа. Некоторые говорят, что она выпуталась в помощью денег. Другие — благодаря покровительству друга Вестминстера Черчилля [200] , который заступился за нее. Теперь, когда прошло много времени, стало легче понять ее. Как многие французы, она просто продолжала жить. Барон? Очаровательный Шпац? Он принадлежал к миру, в котором она расцвела. Она была права, говоря, что знает его с двадцати лет. Он мог быть членом веселой банды игроков в поло «Белль эпок».
200
…выпуталась… благодаря покровительству… Черчилля… — Возможно, когда Эдрих писал свою книгу, он еще не знал, а может быть, оберегая память Шанель, не хотел говорить о главном эпизоде ее жизни периода оккупации Франции. Эдмонд Шарль-Ру в биографии Шанель, вышедшей через три года после книги Эдриха, подробно рассказывает об этой истории, в которой есть поистине захватывающие, «детективные» эпизоды. В начале 1943 года Рузвельт и Черчилль публично заявили о своем решении добиться полной и безоговорочной капитуляции Германии. Это означало, что война может продлиться еще годы. Шанель задумала уговорить Черчилля заключить мир с Германией (при непременном условии отстранить Гитлера от власти), чтобы положить конец кровопролитию. Она знала, что некоторые высокопоставленные деятели III Рейха вели об этом секретные переговоры с англичанами, но считала, что они не добьются успеха, так как, в отличие от нее, недостаточно хорошо знают британцев. Единственная возможность увидеть Черчилля — это связаться с ним через английского посла в Мадриде. Чтобы попасть туда, необходим пропуск немецкой оккупационной администрации. Шанель решила действовать через друга Шпаца со времен первой мировой войны Теодора Момма, высокопоставленного немецкого офицера, семья которого из поколения в поколение занималась текстилем и который отвечал перед немецкой администрацией за французскую текстильную промышленность. Ей удалось убедить его отправиться в Берлин, где он был принят правой рукой Гиммлера Шелленбергом. Вопреки ожиданиям Момма Шелленберг с большим интересом отнесся к предложению Шанель. Операция, хранящаяся в строжайшей тайне, получила название «Modellhut» («Модная шляпа»). Опуская многие подробности, скажу, что, приехав в Мадрид, Шанель остановилась в отеле «Риц», переговорила с английским послом сэром Самуэлем Хором и стала ждать ответа от Черчилля. Ожидание затянулось. После конференции с Рузвельтом и Сталиным в Тегеране Черчилль тяжело заболел в Тунисе, куда поехал из Тегерана, чтобы встретиться с генералом Эйзенхауэром. Шанель вернулась в Париж, но на этом не успокоилась. Она испытывала настойчивую потребность объяснить Шелленбергу причину неудачи своей миссии. И в последние дни 1943 года отправилась в рискованнейшее путешествие в Берлин, где пережила бомбежку в течение целой ночи. Никто не знает подробностей ее беседы с Шелленбергом. Но из письма, которое Момм (продолжавший после войны вести фамильное текстильное дело) получил от Шелленберга из тюремной больницы, ясно, что Шанель ярко запечатлелась в его памяти: он благодарит «Modellhut» за пожелание выздоровления и просит передать ей, с каким удовольствием вспоминает об их встрече. В предисловии к недавно вышедшим у нас «Мемуарам» Шелленберга Клаус Харприхт вспоминает, что, когда он встретился со смертельно больным Шелленбергом в Италии, тот рассказал, что ему помогает «одна богатая француженка, принадлежащая к кругам, связанным с косметической промышленностью». В 1958 году жена Шелленберга Ирен писала Теодору Момму: «Мадам Шанель предложила оказать нам финансовую помощь в нашем трудном положениии и благодаря ей мы смогли еще несколько месяцев прожить вместе». Но на этом эпопея «Modellhut» не закончилась. Узнав о том, что выпущенный в 1951 году по болезни из тюрьмы Шелленберг собирается писать мемуары, в Швейцарию, а потом и в Италию, где он жил, ринулись издатели. Шелленберг принимал их, охотно рассказывал о своих переговорах с англичанами, произнося при этом имя Шанель. Один из них принялся шантажировать ее, требуя за молчание большую сумму денег, которую, кажется, и получил. Есть еще чрезвычайно интересная вещь, рассказанная во введении к «Мемуарам» Шелленберга Гитой Петерсон, которая по поручению немецкого издательства готовила книгу к публикации. Случилось так, что после смерти Шелленберга весь материал попал в Лондон, где и был впервые опубликован в 1956 году далеко не в полном виде. Когда же через два года литературное наследие Шелленберга вернулось в Германию, то оказалось, что в нем отсутствуют некоторые материалы. Среди них «Меморандум Троза», составленный Шелленбергом в шведском городке Троза в 1945 году, где содержались сообщения о мерах, принятых им с целью заключить мир с Западом. Вполне вероятно, что в этом «Меморандуме» он рассказывал и об операции «Modellhut». Исчезли ли эти материалы до того, как были посланы в Лондон, или после, неизвестно. Как остается неизвестным, причастна, и если причастна, то в какой степени, к этому исчезновению Шанель. Можно только предполагать. В 1952-м, когда рукописи Шелленберга оказались в Лондоне, был еще жив Вестминстер… А возможно, что их исчезновению еще в Италии способствовал Момм, который грудью вставал на защиту Шанель, когда считал, что ей угрожает опасность. Он безмерно восхищался ею и утверждал, что в ней есть «капля крови Жанны д'Арк». После смерти Шелленберга он посоветовал его жене, к которой очень хорошо относился, перестать писать «мадам Ш. и, правильно оценив ситуацию, не сердиться на эту щедрую и отзывчивую женщину». Хотя, скорее всего, исчезновение «Меморандума» связано не с Шанель, а с некоторыми английскими кругами, причастными к сепаратным переговорам. Но бесспорно, что после Освобождения от неприятностей Шанель избавил не кто иной, как сам сэр Уинстон Черчилль.
Она говорила:
«Смешно! Я была первой, кто поехал в Лондон после Освобождения. Сначала заехала в Швейцарию за деньгами, у меня их больше не было. Потом поехала в Соединенные Штаты. Я пошла к их консулу: «Месье, мне сейчас же нужен паспорт!». Он попросил меня заполнить анкету. Я сказала: «Вы знаете меня лучше, чем я сама!». Он сказал: «Тем не менее вы должны дать отпечатки пальцев». «Хорошо, месье, но это не займет много времени? Я хочу уехать завтра». Эта маленькая процедура (она пошевелила пальцами) длилась одну минуту».
Коко не отреклась от барона фон Д. Помогла ему преодолеть трудности в послевоенной Германии.
Я записал, если можно так выразиться, слово в слово ее разговор с Сержем Лифарем, когда мы завтракали втроем. Речь шла об оккупации.
— Я, — говорил Лифарь, — по долгу службы (он возглавлял тогда балетную труппу Опера де Пари), видел кучу немцев, всех, от Геринга до Геббельса, но она (он показал на Коко) не видела никого, никогда, ни одного немца. Она нигде не появлялась.
— Я нахожу, что это было невежливо, — выезжать. (Я понимал: дурной тон, дурное воспитание, порядочная женщина не могла показываться в Париже, занятом немцами, — вот что, без сомнения, она давала понять.)
— Она была ужасна, — продолжал Серж. — Однажды я сопровождал ее в гестапо. — Он опустил голову, как будто услышал свист пуль. — Она говорила все, что ей приходило в голову. Я пытался заставить ее замолчать: «Послушай, Коко, достаточно, остановись, мы не в детском саду».
— У меня совесть была чиста, — сказала Коко, — значит, я ничем не рисковала.
— Если бы она пошла к де Голлю, — заметил Лифарь, — было бы то же самое, она выложила бы все! Все, что у нее на сердце.
— На этих днях он, наверное, попросит меня прийти к нему, — сказала Коко. — Он знает, что в Америке я назвала его «генерал у'eу'e». Это рассмешило американцев, которые очень любят меня. Англичане тоже меня любят. Но не французы.
— Некоторые французы, — поправил Серж.
— А почему бы мне не сказать генералу то, что я думаю? — спросила Коко. — Я скажу ему: мой генерал, ваши министры — у'eу'e. (Особенно, это само собой разумелось, министр, от которого зависела «От Кутюр» и который должен был бы запретить множеству людей лезть туда, в первую очередь Кардену!)
В разговоре неожиданно было упомянуто имя влиятельного лица в моде:
— Этот! — взорвался Серж. — Всю войну он был коллаборационистом. И он, и еще Такой-то! Это были люди немцев! Когда началось Освобождение, они обернулись резистантами! [201] Браво! Четыре года я встречал их в «Рице» с немцами! О, мне это абсолютно безразлично, но все же не следовало так поступать с Маршалом [202] . Резистанты! Эти двое! Ни у кого не было храбрости Коко!
201
Участник французского Сопротивления в годы Второй мировой войны.
202
…так поступать с Маршалом. — Маршал Франции Филипп Петэн (1856–1951), командующий французской армией в первую мировую войну, в 1940 году стал главой Французской республики в Виши, подписав мирный договор с Германией. В 1945 году был приговорен к смертной казни, замененной ввиду преклонного возраста пожизненным заключением.
— Я ему сказала… (одному из этих двоих, кто, без сомнения, в 44-м выступил как «очиститель» [203] ): мой дорогой, единственная резистантка — это я.
— Ты закрыла свой Дом, ты! — кричал Серж. — Другие работали, делали все, что просили немцы.
— Немцы платили, — заметила Коко. Она добавила: — Мне говорили: они платят нашими деньгами. Я отвечала: перемирие обязало нас отдать эти деньги. Значит, это их деньги.
Ей рассказали о посещении Герингом ювелирного магазина Картье [204] . Пересказывая нам этот случай, она изобразила диалог Геринга с представителем дирекции, которому было поручено его встретить:
203
…выступил как «очиститель»… — Так называли во Франции людей, которые после Освобождения искали и судили коллаборационистов.
204
Картье — знаменитая ювелирная французская фирма, основанная в 1847 году.
— Господин маршал, у нас нет больше ничего особенного, что мы могли бы вам предложить, но если пожелаете, мы сможем заставить возвратить…
— Ни в коем случае. Идет война, а во время войны не покупают большие драгоценности. Я пришел просто затем, чтобы показать этим молодым людям (офицерам его свиты), что производит гений французских ремесленников. Я бы хотел, чтобы они научились восхищаться вашими часами.
После чего Коко прочла лекцию о по-настоящему — роскошных-часах, которую я не старался запомнить, чтобы не загромождать память. Естественно, меня больше интересовал Геринг.
— Вы действительно ничего не собираетесь купить, господин маршал?
— Может быть, маленький сувенир, чтобы доставить удовольствие мадам Геринг. Если только у вас есть что-нибудь не очень дорогое.
Не удивляйтесь! Диалог, воспроизводимый Коко, слишком сказочен. Впрочем… Не знаю, почему у меня такое чувство, что я слышу наивный по форме отголосок удивительной правды. Что-нибудь не очень дорогое! Я был в Офлаге [205] , подыхал от голода; победа немцев ввергла меня в отчаяние, это был триумф зла, тотальный ужас, отрицание божественных истин, впитанных с молоком матери. Один из директоров магазина Картье Луи Дево был вместе со мной в плену. Мы входили в кружок, который собирался на Sportplatz [206] , чтобы составить прогноз поражения и перспектив возрождения Франции. В это время Геринг рассматривал браслет:
205
Концентрационный лагерь для пленных офицеров.
206
Спортивная площадка (нем.).
— …с маленькими изумрудами, насколько мне помнится, — говорила Коко, — сущий пустяк, совсем не дорогой.
Она похлопала себя по груди там, где мужчины держат бумажник. У Геринга не оказалось при себе денег.
— Я пришлю за браслетом завтра.
— Ни в коем случае, господин маршал! Вы унесете его сейчас! И прикажете расплатиться, когда вам будет угодно.
— Ни за что!
— Да! Да!
И Коко продолжала:
— Он унес браслет и через пять минут прислал деньги.
— Естественно, — сказал Лифарь.