Чтение онлайн

«После того как много говорилось и писалось о полночных странах мира, особенно о горах и истоках знаменитых рек, равно как и об обычаях и образе жизни народов; после того как было отправлено не одно посольство к великому князю в Москву, которые сообщали о том много необычайного и даже кое-что совсем невероятное, случилось так, что и мне было поручено отправиться послом в те страны: в Польшу и Литву к королю Зигмунду и в Москву к великому князю Василию. Господин Матвей Ланг, кардинал зальцбургский, человек весьма известный, опытный и почтенный, со всей серьезностью убеждал и увещал меня запоминать тамошние события, что я и делал с усердием, как памятуя о его советах, так и сам по себе, и записывал все настолько хорошо, как только мог.

Но после кончины императора Максимилиана я был еще раз отправлен в те края нынешним римским королем и моим всемилостивейшим господином Фердинандом, причем мне было особо поручено и наказано разузнать религиозные обряды и прочие нравы и обычаи народа. Посему я снова расспрашивал и разузнавал о том, что записывал раньше, и то, что было многократно подтверждаемо многими свидетелями, принимал за достоверное.

Хотя я совершил множество далеких путешествий, всякий раз с важным посольством: к королю Христиерну в Данию, к курфюрстам майнцскому, саксонскому, бранденбургскому и к двум братьям герцогам мекленбургским; также в Зальцбург, Айхштетт, Баварию, несколько раз в Швейцарию и затем в Венгрию; через Венецию, Феррару, Болонью, Рим и Неаполь верхом, а оттуда в Испанию морем, в Сардинию, Минорку, затем Ивису и Майорку, где меня застала сильная буря, затем через Францию, Пьемонт, Милан, Брешию, Верону, Виченцу и Фриуль снова на родину; неоднократно в Венгрию и Чехию; много раз в Польшу и Литву, а также к немецким князьям, а затем ко всемогущему и удачливейшему Сулейману, императору турецкому, — я ничего не писал о тех краях, о нравах тех народов, ибо множество почтенных, известных и ученых мужей бывали там и бывают постоянно, о чем и писали, так что я не считаю возможным сделать это лучше их.

Но о тех краях, в которых никто из писавших о них до сих пор не бывал, да и сейчас редко кто бывает, я хочу, по приказу и по дружескому совету, довести до общего сведения, что я видел сам и что узнал благодаря согласному свидетельству многих. Я надеюсь, что для того, кому доведется побывать в тех странах или говорить с теми, кто приедет из тех стран, мои записки послужат основанием разведать все еще более подробно, дабы внести более определенности в знания о предмете, столь долго пребывавшем в неизвестности. Встречая — и неоднократно — в моих писаниях такие вещи, какие я почерпнул из тамошнего историописания и перенес сюда, пусть любезный читатель примет во внимание, что я ничего не хотел менять в пересказе того, что беру оттуда, желая привести как достоверное, так и их заблуждения.

Поэтому я очень прошу всех, кто будет держать в руках мою работу, как она есть, благосклонно принять и прочесть ее и с пользой для себя применить мой многотрудный опыт, ибо я писал это ради общей пользы, пусть худо, но правдиво».

Барон охотно подписался бы под каждым словом своего далекого предшественника, хотя не всегда и не во всем бывал с ним согласен.

Герберштейн писал таким ярким языком, так правдиво, так правдоподобно (это тонкое различие открывалось далеко не всем читателям), что почти все, кто писал после него, нередко просто повторяли его книгу. Веронец Александр Гваньини,к примеру, через тридцать лет после Герберштейна издал собственную книгу, очень большая часть которой состояла из выписок, сделанных из «Известий о делах Московитских». Гваньини, кстати, сам в Московии не бывал, хотя долгие годы провел на службе польского короля. Правда, он дополнил своего негласного учителя Герберштейна описанием тирании Ивана Васильевича Грозного, страницами яркими и жестокими. Всегда ли достоверными? Барон твердо решил, что его труд не будет простым описанием деяний московских государей, смут, мятежей и казней, что нередко сотрясали Московию. Император ждал от него иного, не истории, но наставления для будущего.

Вспомнив об этом, Барон призвал своего главного секретаря и посоветовал ему, чтобы тот, разыскивая старые записки, старался по возможности избегать излишне жестоких описаний. Барон, в молодости служивший в войсках императора и отличавшийся незаурядной храбростью, теперь не любил грубости и насилия, и старался, если получалось и если это не шло вразрез с кодексом чести солдата и дипломата, уклоняться от них. Существовала и более серьезная причина для смягчения его будущего повествования. Он не хотел, чтобы его труд постигла печальная судьба книги Иоганна Георга Корба,которая не понравилась русским. «Дневник путешествия в Московское государство» вызвал гневные отклики русских. К Барону в свое время попало письмо русского резидента в Вене князя Голицына, который писал главе Посольского приказа Головину Федору Алексеевичу:

«Цезарь [11] хочет послать в Москву посольство, чего добивается Гвариент, бывший перед тем посланником в Москве. Он выдал книгу о состоянии и порядках Московского государства. Не изволишь ли, чтобы его к нам не присылали? Как я слышал, такого поганца и ругателя на Московское государство не бывало».

Сам посол должен был оправдываться перед русскими и писать им:

«Молю не винить меня в чужом деле. Я ни словом, ни делом в этом не участвовал. Это сочинение секретаря моего, и я над ним не властен. Как я могу отвечать за его книгу? Сверх того, по моему мнению, в ней более похвального, кроме некоторых смехотворных и неверных описаний».

Слов нет, в этом сочинении было сказано много неприятного для русских. Неприятного и не всегда справедливого. Что стоила хоть эта тирада:

«Весь московский народ более подвержен рабству, чем пользуется свободой. Все москвитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности, находятся под гнетом жесточайшего рабства. Даже турки не изъявляют с более отвратительной покорностью принижения своего перед скипетром своих Оттоманов. Так как москвитяне лишены всяких хороших правил, то, по их мнению, обман служит доказательством большого ума. До такой степени чужды этой стране семена истинной добродетели, что даже сам порок славится у них как достоинство. Не думайте, однако, что я желаю вам внушить то убеждение, что все жители это царства, по их невежеству и гордости, имеют такое понятие о добродетели. Между толиким количеством сорной негодной травы растут также и полезные растения, и между этим излишеством вонючего луку алеют розы с прекрасным запахом».

Как ни оправдывался тогдашний австрийский посол граф Христофор Игнатий де Гвариент, в Москву его не пустили, книги, которые еще не успели распродать, сожгли. Эта неприятная история случилась совсем недавно. Сейчас, думал Барон, не время обострять отношения между двумя странами, сейчас следовало быть справедливыми и дружелюбными по отношению друг к другу. Быть справедливым — всегда полезно, это часто приносит лучшие плоды, чем неприязнь и открытое противостояние.

Барон вспомнил кумира Герберштейна, Максимилиана I, который, хотя и был признан всем светом отважным полководцем и последним рыцарем Европы, предпочитал не войну, а мир; не ссоры и завоевания, а любовь и брачный венец, с помощью которых ему удавалось завоевать не меньше земель для своего государства, чем иным воителям в ходе тяжелых войн. Он попросту старался заключать выгодные брачные союзы и взял в приданое за своими двумя женами Нидерланды и Бургундию. Жена его сына, Филиппа Красивого, была дочерью Фердинанда V Католика, короля Кастилии, Арагонии, Сицилии и Неаполя; она открыла Габсбургам доступ к испанскому престолу. Максимилиан и внуков пристроил так, что в его власти оказались богатые моравские и силезские земли и, вдобавок, короны Венгрии и Чехии.

Вот что значит мудрое спокойствие, подумал Барон, с усилием отрываясь от приятных ему воспоминаний о Максимилиане, которого он, как и Герберштейн, безотчетно любил. Приезжая в Грац, Барон всегда поднимался по винтовой каменной лестнице в башню, из верхнего окна которой когда-то не раз смотрел на город император Максимилиан. Лестница была на редкость широкой и удобной, хотя и была проделана внутри стены. На ней, казалось Барону, всегда было светло, и сама башня из белого камня, и широкий двор резиденции императоров, в углу которого стояла башня, навевали мысли о величии Священной Римской империи германской нации. Барону было отрадно думать о том, как передавались силы и могущество империи от поколения к поколению, как незримые, но прочные нити тянулись от одного австрийского дипломата к другому, от Герберштейна к нему.

Трудно было написать лучше о Московии, чем это сделал Герберштейн, не в первый раз подумал Барон, однако многим удавалось — конечно, не превзойти мэтра дипломатии — но написать по-другому, и иногда не хуже. Интересно, что не всегда лучшие описания чужой страны принадлежали тем, кто в ней бывал. Случались удачные исключения. Некоторые авторы умели смотреть чужими глазами лучше, чем своими. Так, думал Барон, не забыть распорядиться, чтобы непременно нашли книгу о московитских делах Альберто Кампензе,которую тот писал для папы Климента VII [12] , а напечатал в 1543 году. Этот папа больше занимался делами политическими, чем церковными. Он был дядюшкой Екатерины Медичи, супруги Генриха II Валуа и ставшей известной из-за Варфоломеевской ночи [13] , когда парижские католики с согласия Екатерины Медичи резали парижских гугенотов. Кампензе работал над проектом введения у русских католичества. Не был он в Москве воистину на свое счастье, иначе, скорее всего, не сносить бы ему головы. К примеру, немногим более ста лет спустя после Кампензе в Москву прибыл хорват Юрий Крижанич, который изложил русскому государю мысль о желанном единстве всех славянских народов. Однако царем Алексеем Михайловичем он, славянин и католик, был без долгих разговором сослан далеко на восток, за горы Каменного пояса, в Сибирь, в город Тобольск. И только после смерти царя его сын Федор Алексеевич разрешил Юрию Крижаничу вернуться домой. Барон знал пылкого мечтателя, сочувствовал его судьбе, но отлично понимал, сколь далеки славянские народы от единения, и сколь ненужно это единение Габсбургской империи.