Чтение онлайн

Барон думал, что не следует отзываться о хозяевах столь грубо, как это делал Витсени, по его словам, персидские собеседники:

«Я посетил одного из персидских купцов. Он был очень любезен, щедро угостил водкой, пастилой и сахаром. Я курил с ним какой-то белый табак из больших стеклянных сосудов, которые они называют кальян. Мы сидели с ним как портные, поджав ноги. Он много рассказывал о своем шахе, его власти и стране, что он такого высокого роста, что в армии он из всех выделяется; еще сказал, что посланцев царя они угощают на серебряной посуде. Весьма презрительно он отзывался о людях московской страны. Очевидно, он находил удовольствие в нашем обществе, сказав:

— Моя душа возвышается, когда я вижу иноземцев и разумных людей, так устал я от здешних скотов. Когда вы зайдете в следующий раз, то приходите не как гости, а как друзья, как к себе домой.

Перед уходом он хотел нам что-то подарить, но мы отказались. Этот перс был вежлив, разумен и учтив, а по галантности далеко превосходил французских любезников».

На этих же страницах дневника ВитсенаБарон нашел несколько записей, идущих одна за другой, день за днем:

«10 февраля.

Сегодня у нас во дворе вспыхнул пожар по халатности нашего повара, сгорел весь верх, но усилиями стрельцов пожар был потушен.

12 февраля.

У нас во дворе снова начался пожар, поднялась большая тревога, так как это произошло ночью. Теперь наши ворота охраняют более строго, чем раньше».

Барон, погруженный в размышления о том, какими, неожиданно для него самого, предстали ему иностранцы в России, почти не заметил, как снова стал перелистывать «Известия о делах Московитских» Герберштейна.Тот, описывая великокняжеский пир, заметил:

«Царь не может оказать кому-либо большей чести на своем пире, как посылая ему соль со своего стола. Однако, их прекрасные белые хлебы, имеющие вид лошадиного хомута, знаменуют, по моему мнению, для всех, их вкушающих, тяжкое иго и вечное рабство, которым они этот хлеб заслуживают».

Барон, как он не раз говорил сам себе, не любил русских, несмотря на то, что всю свою жизнь в качестве посла он должен был искать союза с ними. Однако он почувствовал себя почти оскорбленным, поскольку любимый им Герберштейн произнес явно ложное свидетельство. Хлеб не может знаменовать никакое рабство. Пышный и мягкий, из хорошей пшеничной муки, калач русские подавали к праздничному богатому обеду. Барону однажды показали, как пекут калачи. Кусок хорошо взошедшего мягкого теста пекарь, которого называли специальным именем «калачник», сгибал дугой и с одного бока приминал. Получалась булка в виде замка. Разъезжая по Москве, Барон не раз видел, как такие же калачи, только выпеченные из явно более дешевой серой муки, ели прямо на ходу, на улице, возчики, держа его за дужку грязной рукавицей, а потом эту дужку скармливали лошади.

Герберштейн писал, помнится, что у русских не растет виноград, и нет своего вина. В германских и австрийских землях до Тридцатилетней войны винограда и вина было вдоволь. Средоточием винной торговли был Ульм. На Ульмский рынок нередко съезжалось до трехсот подвод с вином, и в начале XVII века там часто в один день продавалось до 800 бочек вина. Однако одновременно с улучшением и ростом виноделия совершенствовалась подделка вин. Можно было подслащивать кислые сорта вина, но это было еще терпимо. Хуже, когда вину подмешивали фруктовый муст, то есть сусло, оставшееся от производства яблочного сидра. Несмотря на многочисленные запретные меры, остановить подделки было очень трудно.

К числу преимуществ западного образа жизни можно было, при желании, отнести распространение в Европе табака, находившегося под запретом в России. Употребление курительного табака было занесено в Германию из Нидерландов солдатами императора Карла V, а употребление нюхательного табака — испанскими солдатами во время Тридцатилетней войны. Вообще употребление табака распространялось чрезвычайно быстро. Ему приписывались необыкновенные целительные свойства. В одном «Травнике» 1656 года говорилось:

«Табак производит чихание и сон, очищает горло и голову, уничтожает боль, прогоняет усталость, успокаивает зубную боль, предохраняет от моровой язвы, уничтожает вшей, исцеляет воспаление, чирей, ушибы, раны».

Вместе с тем духовенство и высшие власти боролись против курителей табака, в проповедях обличались «нечестивые, которые превращали свои уста в дымовую трубу сатаны».

В Берне в 1661 году был издан указ, по которому вводилась новая заповедь: «не кури».

Ко времени Барона старинные представления о романтической и платонической рыцарской любви к недоступным прекрасным дамам отошли в прошлое. Да были ли даже в старину такими чистыми, как представлялись? Во всяком случае, в Австрии до сих пор помнили стихи великого миннезингера, Вальтера фон дер Фогельвейде о земной, не платонической, любви и горечи утренней разлуки:

Многие иностранцы с интересом и часто с насмешкой описывали русские свадьбы. Во времена Барона пышные средневековые свадебные обряды стали более простыми, но многое еще сохранялось.

Свадьбы могли продолжаться по целым неделям. Под вечер первого свадебного дня богато украшенная невеста отводилась в брачную комнату родителями или опекунами, дружкой и шафером. Ее сопровождали все свадебные гости. Невесту раздевали и отдавали ожидавшему ее жениху. В присутствии всего общества они всходили на брачное ложе, которое стояло посередине комнаты на возвышении. Как только одно одеяло накрывало чету, брак считался законным образом свершившимся. В тех семьях, которые придерживались современных взглядов, новобрачным разрешалось ложиться в постель совершенно одетыми.

Когда брак заключался между правителями государств и с иноземными принцессами, церемония нередко проходила через представителей государя. Например, когда последний рыцарь, император Священной Римской империи Максимилиан I выступал доверенным лицом своего внука при заключении брака с двенадцатилетней дочерью чешского и венгерского короля Владислава II Ягелло Анной, возлежание происходило так, писал австриец Яков Унрест:

«Король Максимилиан посылает одного из своих служителей, по имени Герболо фон Польгейм, взять королевскую невесту; его приняли в городе Реймсе с почетом, и там этот Польгейм возлежал с королевской невестой, как это водится у королей, что их посланники возлежат с королевской невестой в полном вооружении, с обнаженной правой рукой и правой ногой и с обнаженным мечом между ними. Так делали старые государи и так водится до сих пор. Когда все это было сделано, тогда совершился крестный ход, и богослужение по обряду Святой Церкви было отправлено с должным старанием».

Иностранцы часто жаловались на русские дороги. Это правда, путешествия часто были тяжелы. Но вот, подумал Барон, записки одного горожанина, который ехал из города Гмюнда в Эльванген, отстоявший на расстояние восьми часов пути. Дело было ранней осенью:

«Накануне отъезда отслужили обедню для счастливого окончания предстоящего пути. Отправились в парной повозке, но не были в пути и часа, как, не доехав до ближайшей деревни, повозка завязла в грязи и все наше общество должно было сойти на землю и вытаскивать повозку, барахтаясь по колено в грязи. Посреди деревни кучер заехал левым передним колесом в навозную яму, повозка опрокинулась, и супруга хозяина больно расшибла себе нос и щеку. От Меглингена до Алена ехали целых шесть часов, хотя удалось найти еще трех лошадей и впрячь их вместе с бывшими ранее. Переночевали в Алене, выехали рано утром и к полудню добрались до деревни Гофен. Тут случилась непредвиденная задержка. Не успели отъехать от деревни ста шагов, как повозка опрокинулась в лужу, все страшно выпачкались в грязи, служанка вывихнула себе правое плечо, а кучер ушиб левую руку. Ось сломалась, а одна лошадь ушибла переднюю левую ногу и начала хромать. Пришлось вернуться в деревню и ночевать. Это был уже второй ночлег. На другой день оставили в деревне повозку, лошадей, кучера и служанку, наняли телегу и таким образом доехали до места на третий день, когда звонили колокола к вечерне».