Чтение онлайн

Показания сняты со всех, кто так или иначе был близок к Есенину последние дни. И все они – обратите внимание на это – говорили о тяжелом состоянии его духа. Впрочем, никто не упоминает о том, что поэт прямо говорил о желании самостоятельно уйти из жизни, но в ряде случаев (мы на этом остановимся чуть ниже) такого может и не быть, если стремление к смерти является интегральным компонентном миросозерцания человека.

Жизнелюбивый, стремящийся к постоянному воспроизведению этой жизни человек редко кончает жизнь самоубийством просто так, из-за «временного помрачения сознания». Но тема смерти, мимолетности жизни и даже желания поскорее покинуть эту землю проходит лейтмотивом через все творчество Есенина. Вот стихотворение 1914 года:

Он еще далек от светских салонов, имажинистов, трагических любовных переживаний. Он не так давно перебрался из провинции в центр, но уже в 1916 году в Царском Селе читает именно эти стихи Н. Гумилеву и А. Ахматовой, вероятно полагая, что они лучше всего выражают его кредо.

Но, может быть, это только некое «поэтическое позерство», желание подчеркнуть философскую глубину своего стиха? Но нет, эта тема повторяется многократно, в разных вариантах, в разных измерениях, как в прямом, так и завуалированно-символическом смысле, причем последний проявляется все больше после его знакомства с имажинистами. Болезненная тоска по неизбывности жизни и примат самоцельного образа должны обернуться, следуя имажинистам, неким новым формосмыслом, близким к надрыву. Об этом и говорит Декларация имажинизма: «Искусство, построенное на содержании… должно было погибнуть от истерики».

Отчаяние в его строках и высказываниях нарастает в 1921–1922 годах, именно тогда его молодая бесшабашность жизни внезапно оборачивается тяжкими переживаниями и ударами судьбы, его философско-тоскливые рефлексии о «радости над умираньем» (1918) постепенно превращаются в уверенность, что «может быть, и скоро мне в дорогу бренные пожитки собирать» (1924), и все вокруг предвещает ему гибель: «И березы в белом плачут по лесам. Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?» (1925). Психологически он уже готов уйти.

Смерть пережита им многократно, пройдена в чувствах, строфах. Она для него приемлема и даже логична не только как разрешение внутреннего конфликта, но и как прозрение, как скорейшее завершение безумной жизненной игры. И это действительно – единственно возможное завершение озарения, которое, как ему кажется, он прочувствовал: «И прозревшие вежды закрывает одна лишь смерть…»

Смерть для него становится мерилом самого ценного: «Синий свет, свет такой синий! В эту синь даже умереть не жаль» («Исповедь хулигана», 1920). И вот появляется «Черный человек», где тема абсолютной опустошенности, краха доведена до болезненного предела: «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен…»

Но нам могут резонно возразить – не всякий человек, который размышляет о смерти, обязательно должен покончить жизнь самоубийством. В конце концов, возможно в ряде случае это просто поэтический прием, дабы, например, подчеркнуть конечность бытия как такового и выделить мимолетность жизни по сравнению с вечностью и безвозвратностью смерти.

Однако судебно-медицинская практика показывает, что нарастание суицидальных наклонностей происходит постепенно, причем они могут заметно усиливаться в разные периоды, например, под воздействием сильного нервного стресса, алкогольного опьянения, боязни собственной творческой несостоятельности и многого другого. Еще раз повторим, что суицидальные наклонности не обязательно должны разрешиться самоубийством, но их присутствие – один из верных признаков того, что трагедия действительно может произойти. Человек, «проигрывая» в мыслях акт собственной смерти, постепенно начинает смотреть на саму смерть как на что-то самоценное, допустимое и даже желаемое.

Помимо прямых упоминаний об уходе из жизни, хороший специалист в области психиатрии укажет вам на десятки и даже сотни символов смерти в творчестве Есенина. В основном они связаны либо с осенним умиранием природы, либо с отчаянием от «ушедшей молодости», либо присутствуют как выражение неуютности души в этом мире («Клен ты мой опавший…», «Отговорила роща золотая…», «Не жалею, не зову, не плачу…», «Мы все уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать…», «Неуютная жидкая лунность…» (1925) и еще десятки других), причем эта тенденция усиливается именно к трагическому 1925 году.

А еще – волна критики, попытки всячески «социализировать» творчество Есенина, придать ему некое «общественно-политическое» звучание, включить в социально-приемлемый контекст нового общества, а поэту приходится все время избегать этой социализации. Именно в 1925 году на него свалились еще более злые обвинения в «яростном попутничестве». Чуть раньше Николай Бухарин в своих «Злых заметках» «высечет» Есенина зло и цинично: «Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни, так называемого «национального характера»: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни». Все это не могло не повлиять на весьма чувствительную психику Есенина. Поразительным образом Илья Эренбург, в целом очень позитивно относившийся к есенинскому дару, указывал, подобно Бухарину, на его простонародный характер: «Пафос его стихов далек от литературных салонов, он рожден теми миллионами, которые его стихов не прочтут, вообще чтением не занимаются, а, выпив самогонки, просто грозятся, ругаются и плачут».

Но вот еще один подозрительный момент, на который указывает целая группа «расследователей»: Есенин не оставил никакой предсмертной записки, что должно быть характерно для самоубийц. Осталось лишь одно стихотворение, весьма странного свойства и с весьма странным адресатом (он посвятил его своему другу и литературному секретарю Эрлиху). Нам объясняют, что вот, если бы осталась очевидная предсмертная записка, где Есенин хотя бы намекал на причины своего ухода, где бы отдавал последние распоряжения своим близким и друзьям, где хотя бы указал на тех возможных обидчиков и гонителей, которые подтолкнули его к такому страшному шагу, – тогда точно можно было бы говорить о самоубийстве. Предсмертное стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…» вообще оказывается, в устах некоторых исследователей, «подделкой» (об этом мы поговорим еще в отдельной главе), и никакой предсмертной записки просто нет.

Но, как показывает практика, самоубийцы далеко не всегда оставляют предсмертные записки, хотя, действительно, это весьма характерное явление. Также следует учитывать, что сам характер ухода человека из жизни соответствует особенностям его личности, состоянию его сознания и т. д. Еще раз напомним – как указывают некоторые его современники, в том числе Анатолий Мариенгоф, – у Есенина было несколько попыток самоубийства (то есть у него действительно присутствовали суицидальные наклонности), но никто не упоминает, чтобы он оставлял какие-то предсмертные записки или распоряжения.

К тому же, если считать последнее стихотворение подделкой за счет имитации его почерка, почему бы неким виртуальным убийцам просто не подделать предсмертную записку, в которой, скажем, обвинить некоего недруга, что поступки того и стали последней каплей в решении о самоубийстве?

Кстати, почему-то никто из современников Есенина не сомневался в подлинности этих стихов. Какие бы смыслы не приписывались последнему стихотворению Есенина, оно воспринималось всегда как органичное продолжение его творчества. Более того, существовало опасение, что некоторые особо экзальтированные натуры последуют примеру Есенина, в том числе и под воздействием его стихов. Например, В. Маяковский, опасаясь этого, указывал, что «никакими газетными анализами и статьями этот стих не аннулируешь».

Возможность самоубийства и даже стремление к нему неоднократно упоминались современниками поэта. Вот еще в октябре 1913 года, то есть до начала многих надломов в его жизни, Есенин пишет своей знакомой Бальзамовой: «Я не могу придумать, что со мной, но если так продолжится еще, – я убью себя, брошусь из своего окна и разобьюсь вдребезги об эту мертвую, пеструю и холодную мостовую».

Более того, обратим внимание, что именно повешение как способ ухода из жизни рассматривалось Есениным. Стюэль Стоке в книге «Айседора Дункан. Интимный портрет» (1928) приводит слова Дункан: «Есенин всегда угрожал нам, что он покончит с собой. На одной вечеринке, которую я устроила в Париже, он попытался повеситься. Когда мои гости вошли в гостиную, они застали его висящего на лампе (с потолка). Но он не был мертв. Итак, они просто засмеялись. Они сказали мне, что я напрасно волнуюсь, что он старается просто напугать меня». [16]