Чтение онлайн

1. Упорная, повседневная подготовительная борьба = предпосылка победы.

Партизанская война.

Единичные акции.

Самостоятельное решение действовать.

Самостоятельные действия.

Иллюзия: свергнуть Гитлера, но до того — не ослаблять!

2. Призыв к народу и вермахту — предпосылка успеха.

Тоталитарное государство.

Массовая база (особенность).

«Действующие генералы были бы ославлены как реакция».

Как избежать?

Неудача — не вопрос тактики восстания.

Как в Италии не получится.

1. Италия — в целом положение более лёгкое, чем в Германии.

Она могла отколоться, выйти.

Германия сама является крепостью.

2. НСДАП и фаш[истская] партия (заседание мёртвого фашистского совета) [в Италии].

3. Государство».

Антон Аккерман указал на точки соприкосновения, имевшиеся между заговором 20 июля и НКСГ, и подчеркнул, что деятельность Национального комитета «Свободная Германия» оказала на формирование оппозиции внутри Германии большое идейное влияние. «Мы открыли дверь.

Первый генерал, восставший против Гитлера, не фельдмаршал Лютцов (подразумевался Вицлебен. — К. Ф.), а генерал фон Зейдлиц.

А. Исторически оправдан актом 20 июля!

Б. Политический путь [НКСГ] оправдан неудачей [заговора].

Жертвы без победы — сильнейшее оправдание нашего пути».

Действительно, 20 июля лишь ещё раз подтвердило необходимость и правильность создания НКСГ и его борьбы. В заключение своего доклада Антон Аккерман вновь обратился к солдатам и офицерам: «Мы как коммунисты — со всеми, кто хочет спасти Германию. Мы взаимно нужны друг другу как немцы. Да, вы нужны нам!

А вы нуждаетесь в нас. Не для того, чтобы перехитрить друг друга, 20 июля доказало это.

Мы — не только берущие.

. . . . . .

Если позиция офицерского корпуса не приведёт его к полной изоляции от народа, то это прежде всего заслуга нашего движения.

Зависит от самих офицеров и генералов».

Этим глубоким и верным анализом, сделанным несмотря на недостаточность информации, КПГ вооружала своих членов и, работников ясной перспективой. Речь шла о том, чтобы проводить политику без иллюзий, а с другой стороны, использовать все возможности расширения базы немецкого движения Сопротивления фашизму.

Затем Антон Аккерман написал статью о 20 июля для теоретического органа ЦКВКП(б) журнала «Большевик». Обрисовав развитие оппозиции в нацистском вермахте и её причины, он — со всеми необходимыми оговорками — охарактеризовал 20 июля как тот удар по гитлеровскому режиму, который помогает ускорить окончательное освобождение народов от фашизма. В это же самое время Черчилль, выступая в палате общин, ограничился лишь констатацией, что «в германском рейхе высшие представители режима убивают или намереваются убить друг друга, между тем как обречённая на гибель, всё более сокращающаяся сфера их власти с каждым днём становится всё уже и уже в результате наступления несущих месть армий союзников»119.

«Нью-Йорк таймс» 9 августа 1944 г. охарактеризовала как «атмосферу жестокого гангстерского дна» не нацистскую систему, а заговор120. «Нью-Йорк геральд трибюн» писала в тот же день: «В общем и целом американцы не будут сожалеть о том, что бомба пощадила Гитлера: зато он ликвидировал своих генералов... Пусть генералы убивают ефрейторов или наоборот, а лучше всего — пусть делают и то и другое»121.

Какой резонанс вызвал поступок Штауффенберга в самой Германии? Были ли он и его друзья одиночками, о чём, казалось бы, свидетельствовал быстрый провал заговора? Или же поступок Штауффенберга явился выражением той надежды, которая тлела у большинства народа?

Фактом остаётся то, что руководители нацистского вермахта старались превзойти друг друга в выражении своей преданности Гитлеру. Воззвание НКСГ с призывом действовать не произвело на них никакого впечатления. Они по-прежнему призывали «держаться до последнего» и несли главную вину за те оргии уничтожения и за те кровопролития, которые происходили в последующие месяцы.

Гросс-адмирал Дёниц уже вечером 23 июля отдал приказ по военно-морскому флоту, в котором выражал «священный гнев против всех наших преступных врагов и их сообщников». «В чудодейственном спасении нашего фюрера, — заявлял он, — мы видим новое подтверждение правоты нашего дела. Сплотимся же ещё теснее, чем прежде, вокруг нашего фюрера и будем изо всех сил сражаться до самой победы»122.

Генерал-полковник Гудериан в приказе от 20 июля заявил, что заговорщики — это ничтожная группа офицеров, совершившая позорное преступление из трусости и малодушия. Гудериан заверял фюрера в верности и преданности офицерского корпуса и солдат сухопутных войск123.

Генерал-фельдмаршал Модель, преемник Клюге на посту главнокомандующего на Западе, направил Гитлеру верноподданнический адрес. Он назначил в группу армий «Б», которой прежде командовал Роммель, нацистского комиссара и потребовал себе в качестве адъютанта офицера СС124.

Смещённый Гитлером генерал-фельдмаршал фон Браухич в своём заявлении осудил путч и приветствовал назначение Гиммлера командующим армией резерва.

Гросс-адмирал Редер заверил Гитлера в своей преданности во время личной аудиенции. Он даже сделал разнос офицеру службы безопасности СС за то, что тот спустя два дня после покушения позволил ему завтракать наедине с Гитлером, имея в кармане заряженный пистолет125.

24 июля нацистское приветствие «хайль Гитлер!» с вытянутой рукой было введено во всём вермахте вместо отдания чести по прежней форме.

В ставке фюрера росла кипа телеграмм с выражением верноподданнических чувств и преклонения генералов и высших офицеров. О том, как это делалось высшим офицерством, рассказывает писатель Франц Фюман, служивший тогда обер-ефрейтором 20-го полка войск связи ВВС в Афинах. Фюман сидел у телеграфного аппарата и передавал в Берлин оперативные сводки, как вдруг в служебном помещении началась какая-то суета и дежурный офицер принёс пачку верноподданнических телеграмм, от начала до конца выдержанных в «омерзительно подобострастном тоне». Так как обер-ефрейтор не стал передавать эти телеграммы вне очереди, волнение усилилось и в помещение набежали адъютанты. Наконец один из офицеров чином повыше приказал передавать их немедленно, как имеющие наивысшую степень срочности. «Все мы (мы — это серая скотинка) были возмущены: во-первых, конечно, потому, что на нас навалили дополнительно огромную гору работы, а кроме того (причём вполне искренне), потому, что не понимали, зачем это генералам вдруг вздумалось заверять фюрера в своей преданности: мы считали её само собою разумеющейся. После смены об этом было много оживлённых споров. Затем из ставки фюрера поступило несколько телеграмм высшей степени срочности. В них предписывалось немедленно сообщить фамилии всех тех командиров, которые имеют родственников или деловые связи за границей, бывших членов масонских лож или же отпрысков особенно известных аристократических родов... Затем эти списки были переданы по телеграфу. Нам бросилась в глаза определённая взаимозависимость между длиной и раболепностью верноподданнической телеграммы, с одной стороны, и знатностью фамилии её отправителя — с другой»126.

Весть о покушении на Гитлера, о котором большинство населения узнало лишь из передач нацистского радио, не вызвала никаких акций сопротивления. Ведь народ даже и не знал, что одновременно с покушением предпринималась попытка государственного переворота.

Как повёл бы себя офицерский корпус в случае удачи заговора?

Бывший генерал артиллерии Иоганнес Цукерторт высказался на этот счёт так: «Я ни малейшим образом не был посвящён [в заговор]; генерал Ольбрихт, с которым меня в особенности связывала дружба, не установил со мной никакого контакта, хотя не мог не знать о моих оппозиционных политических взглядах. Сделай он это, я, по всей вероятности, оказался бы на стороне заговорщиков»127