Чтение онлайн

Подсудимые вели себя достойно. Они аргументированно отвергали предъявленные им обвинения. Каждое выступление Язова, Крючкова, Шенина — это образец патриотизма, гражданственности. Так, Д. Т. Язов аргументированно изложил причины, вызвавшие в стране кризис, развал Союза, показал роль отдельных политиков. Подробно обрисовал ситуацию в Вооруженных Силах, показал, как падает наша обороноспособность.

Касаясь обвинений в неконституционности действии ГКЧП, Язов сказал: «Метод не предусмотрен Конституцией? А что, разве Конституция, на которой давал клятву Президент, предусматривала развал государства, армии и подрыв обороноспособности, невыполнение волеизъявления народа на референдуме?»

В заключение Язов сказал: «Обвинение меня в измене Родине это правотворчество угодливых людей, которые, как известно, сами оказались не у дел. На самом деле — какую власть захватил я? Действительно, парадокс. Пожалуй, это единственный в истории случай когда люди, движимые мотивами сохранения государства, привлекаются к уголовной ответственности по закону, который государство создало для своего Президента» [436] .

Столь же сильно, страстно звучали и другие выступления. Как известно, гэкачеписты были выпущены на свободу по амнистии. Правда, один из них — генерал Варенников не признал амнистию и выиграл судебный процесс: он был оправдан. Протест Генеральной прокуратуры на приговор суда Президиумом Верховного суда РФ был оставлен без удовлетворения.

Раз оправдали Варенникова, значит, оправданы, а не амнистированы все члены ГКЧП.

Так завершились августовские события. Впрочем, завершились ли? Завершились только для членов ГКЧП. Страну же они ввергли в пропасть.

Вернемся, однако, к первым «послепутчевым» дням, ввергнувшим великую страну в пучину хаоса и развала.

В ночь с 20 на 21 августа Белый дом праздновал победу. Среди «победителей» был и пресс-секретарь Б. Ельцина Павел Вощанов. Через несколько лет, отвечая на вопрос о самом трагичном и самом веселом моменте своей пресс-секретарской работы, он вспоминает ту ночь:

«Самый запомнившийся — это ночь с 20 на 21 августа 1991 года. В этом были и трагедия, и фарс. Трагедия — это люди, находящиеся вокруг Белого дома, а фарс — происходившее тоже самое в его пределах. Отцы русской демократии праздновали там победу над Горбачевым. Именно тогда я в первый раз в жизни понял, что я служу не тому человеку» [437] .

А этот человек, упоенный победой над Горбачевым, решал стратегическую задачу — немедленно уничтожить КПСС. Активно помогал ему в этом главный теоретик «ельцинизма» Г. Х. Попов, который подготовил и осуществил «три акции»: «Во-первых, надо было попытаться заставить Горбачева самого объявить о выходе из КПСС, объявить о разрыве с ЦК, поддержавшим путчистов, о ликвидации аппарата КПСС. Но он был явно не готов к этому. Помню, мы с Юрием Лужковым зашли к нему в Кремль. Он обсуждал со своим окружением вопрос о том, оставаться ли Генсеком ЦК КПСС. Он пригласил нас поучаствовать в обсуждении. Мы быстро поняли, что Михаила Сергеевича его окружение почти убедило остаться на посту. Я резко высказался за немедленный уход с поста Генсека. Михаил Сергеевич слушал внимательно, но я чувствовал, что колебания есть. Тогда начал говорить Юрий Лужков с присущей ему жесткостью хозяйственника. Если мою позицию Горбачев предвидел, то напор Лужкова был для него полной неожиданностью, и решение об уходе было принято. Лужков практически продиктовал и текст заявления. Примечательно, что окружение Горбачева при нас молчало. А как только мы ушли, то они, видимо, принялись за свое. В итоге заявление было существенно ухудшено в политическом отношении. И его задержали на много часов, в результате оно появилось после Указа Ельцина о запрете КПСС. Горбачев еще раз упустил шанс включиться в послепутчевый процесс не в качестве плывущего по течению, а в качестве организатора.

Вторая акция касалась Москвы. 23 августа собралась сессия Моссовета. На ней я предложил взять под контроль здания райкомов КПСС, чтобы не дать им возможности уничтожить следы своего участия в путче. Депутаты меня поддержали. На этой же сессии мы сделали то, чего не сделал Верховный Совет России в отношении своих депутатов, — мы лишили депутатского мандата лидера МГК КПСС Юрия Прокофьева. Если бы у нас была директива Верховного Совета, мы бы изгнали тогда из Совета еще человек двадцать-тридцать. Думаю, что и руководство Моссовета сменилось бы, т. к. активно в дни путча действовал в президиуме Моссовета только Седых-Бондаренко. Он мужественно оставался в здании Моссовета вместе с заместителем премьера правительства Музыкантским после того, как мы с Лужковым перешли в Белый дом.

Словом, Моссовет действовал не в пример Верховному Совету активно. Хотя и он не начал с анализа того, чем занимался каждый его депутат в дни путча.

Третья акция касалась уже всей КПСС. Мы видели, что Верховный Совет России ничего не делает. Горбачев тоже готов только к личной акции — отказаться от поста Генсека. Вся надежда была на Бориса Ельцина. И он мужественно принял на себя всю ответственность за запрет КПСС. Он с присущим ему исключительным пониманием народных настроений видел, что народ недоволен. Он не знает, чем именно, но чувствует, что путч требует иной реакции, чем то, что он видит по телевизору. И Ельцин подготовил указ о КПСС.

Этот указ собирались огласить в зале Верховного Совета России именно тогда, когда будет встреча депутатов с Горбачевым. Депутаты сами указ не примут — это очевидно, но выступить против тоже не решатся — обстановка не та на улицах. А Горбачев будет недоволен, но и он в присутствии депутатов не решится протестовать.

Эту акцию Ельцина надо было мощно поддержать. Что можно было сделать в Москве? Наши размышления все больше концентрировались вокруг занятия базы КПСС — зданий ЦК и МГК.

Еще 23 августа народ собирался вокруг здания ЦК. Мне звонил сначала Примаков, затем Горбачев. Просили предотвратить погром. Я в тот день еще рассчитывал на нормальное развитие процесса ликвидации КПСС. Мы послали депутатов, сотрудников мэрии и префектур, активистов Демократической России». Людей удалось передвинуть от здания ЦК КПСС на площадь Дзержинского.

Но 24 августа вновь усилилось стихийное недовольство масс характером развития послепутчевских событий. Людей можно было понять: для чего погибли ребята возле Белого дома, если все остается по-старому? Нужны были зримые, осязаемые, наглядные доказательства перемен. Памятники снести — но ведь это утешение для думающих на самом элементарном уровне. Все, кто размышлял — а это было подавляющее большинство, — понимали, что снятие мраморных или бронзовых фигур — итог явно недостаточный. Настроения подогревались крайними антикоммунистическими партиями и группировками. Кое-кто из структур КПСС хотел обострения ситуации, чтобы на фоне разгула и погромов акции ГКЧП выглядели бы невинными детскими забавами. Были и те, кто успел за три дня ГКЧП настрочить массу доносов и в ЦК, и в МГК, и в КГБ и теперь рвался первым войти в их здания, чтобы все сжечь.

Но к нам и на самом деле поступали сведения из достоверных источников, что везде — от ЦК до РК, от КГБ СССР до КГБ районов — жгут бумаги, пытаются что-то увозить и т. д.

И все же главной была мысль, что, когда Ельцин начнет зачитывать указ о приостановке деятельности КПСС, в Верховном Совете России должен уже быть весомый и, главное, не допускающий обратного хода аргумент. Таким аргументом могло стать именно взятие зданий ЦК КПСС и МГК.

Но чтобы войти в эти здания, недостаточно было решения мэра. Это ведь организация союзного уровня. С союзного уровня никакой поддержки мы получить не могли. Оставался российский. И опять-таки не парламент, а Президент. Но было неудобно, чтобы решения по зданиям принимал тот же Президент, который потом подпишет указ о КПСС. После переговоров с Бурбулисом договорились, что он как государственный секретарь подпишет бумагу, разрешающую нам занять здания ЦК. По МГК решали мы сами. Всей операцией руководил префект Центрального округа Александр Музыкантский (он же заместитель премьера правительства Москвы), управляющий делами мэрии Василий Шахновский и заместитель генерального директора департамента мэра Александр Соколов, депутат Моссовета, майор армии (он был потом назначен мною кем-то вроде коменданта комплекса ЦК КПСС). Надо было убедить части КГБ СССР, охранявшие ЦК (что само по себе было беззаконием — почему государственная власть охраняет помещение одной из партий страны?), уйти.

ЦК — это гигантский узел связи со страной, комплекс подземных сооружений, все системы обороны, включая ядерную. Договорились с КГБ, что они останутся охранять подземный комплекс, а из здания уйдут.

Далее надо было обеспечить безопасность уходящих из ЦК его сотрудников. Конечно, они могли быть соучастниками путча, но это — дело следствия и суда, никаких самосудов допустить нельзя. По нашим сведениям, лидеры в ЦК 24 августа уже не пришли, а вот в МГК Прокофьев находился в своем кабинете. Я поручил Шахновскому и Соколову лично обеспечить эвакуацию Прокофьева и других руководителей. Но при этом не допустить выноса каких-либо документов. Другими словами, обыск становился неизбежным.

Я думаю, что Музыкантский и другие участники этого события расскажут когда-нибудь много интересного. А меня тогда интересовало одно: темп. К моменту начала выступления Ельцина здания должны быть взяты.

Я понимал историческое значение происходящего. Передо мной был телевизор: шел репортаж о встрече депутатов Верховного Совета России с Горбачевым. А сбоку стоял телефон, по которому поступала информация со Старой площади.

Наконец каким-то усталым и будничным голосом мне сообщили: мы в здании ЦК. Охрана КГБ ушла. Персонал эвакуирован. Удалось вывести и Прокофьева. Мы звоним из бывшей приемной Генерального секретаря ЦК КПСС.