Чтение онлайн

Тогда, как все это можно объяснить? Да все очень просто: «С покаянной речью выступал один Ельцин, которого народ практически не знает. Это Ельцин-функционер, расчетливый и циничный аппаратчик, выпрашивающий себе подачку в виде какой-нибудь должности.

А слухи о врачах-вредителях распускал уже совсем другой Ельцин: герой и фрондер, бесстрашный оппозиционер. Ему ведь надо было как-то объяснить собственное поведение, совершенно не вписывающееся в рамки вылепленного им образа. Ради этого уместно абсолютно все, любые, даже самые бредовые версии.

Подобное совершенно в стиле Бориса Николаевича. Одним махом он любит убивать сразу двух (или трех: сколько получится) зайцев. И промашку свою оправдать. И популярности прибавить, ибо история с врачами — отравителями — лежит прямо-таки в русле его личного PR. Наряду с таинственными злодеями, скинувшими Ельцина с моста, хулиганами в штатском, чуть не зарезавшими его на улице и телевизионными вредителями, пустившими выступление нашего героя в Америке с другой скоростью, отчего выглядел он пьяным идиотиком. (Окружение Ельцина называло это «эффектом Буратино».)

И неважно, что истина рано или поздно вылезет наружу и вскроется тогда, что никто не сбрасывал его с моста, и не резал ножами, а под камеру угодил он, действительно, в невменяемом состоянии. Когда это еще будет! В политике же — главное не завтрашний день, а сегодняшний…

О чем-то подобном — другими, понятно, словами — упоминал и его многолетний помощник, покойный ныне Лев Суханов:

«В нем как будто еще жили два Ельцина: один — партийный руководитель, привыкший к власти и почестям и теряющийся, когда все это отнимают. И второй Ельцин — бунтарь, отвергающий, вернее, только начинающий отвергать правила игры, навязанные системой».

Медицинский диагноз.

«Раздвоение личности — психическое заболевание, болезненная расщепленность личности на две фазы, сменяющие друг друга в характере, поведении личности и не связанные между собой».

Уже через год, в ноябре 1988 года, отвечая на вопросы слушателей Высшей комсомольской школы, Ельцин так примется объяснять свое поведение.

«Врачи накачали меня лекарствами. Что в меня вливали? Разве я допустил бы ложь и клевету? Меня бы никто не сдержал! Я ринулся бы в драку, но такого бы наговорил! Говорю врачам: «Вы нарушили клятву Гиппократа!» А они мне: «У нас свой Гиппократ!»

И впечатлительные комсомольцы только что не плачут от жалости к жертве врачебного террора.

«Не слишком ли тяжело было потрясение?» — проникновенно вопрошают они. А Ельцин с обычной скромностью им в ответ:

«Нет. А как же декабристы, революционеры? Я считал, что должно быть самопожертвование, тогда перестройка получит толчок» [224] .

Однако своим покаянным выступлением Ельцин добился главного — ему гарантировано сравнительно комфортное будущее, о чем они уже заранее договорились с Горбачевым. Короче говоря, это был очередной акт мелодрамы, являющийся продолжением заключенного между ними договора. И надо отдать им обоим должное, операция прикрытия исторического заговора удалась на славу. Свидетельствует А. Коржаков:

«Пленум сильно изменил состояние здоровья и духа Бориса Николаевича» — теперь-то нам, да и самому А. Коржакову ясно, что Ельцин артистически симулировал «заболевание» своего тела и души. — «Он был подавлен, все время лежал в постели, если кто-то навещал его, то пожимал протянутую руку двумя холодными пальцами.

Ельцин ждал звонка Горбачева. И Горбачев наконец-то позвонил. Я сам тогда принес телефонный аппарат в постель к шефу и вышел. Из-за двери слышал, как Ельцин поддерживал разговор совершенно убитым голосом.

Горбачев предложил ему должность заместителя председателя Госстроя в ранге министра СССР. Борис Николаевич без долгих раздумий согласился» [225] .

На самом деле, как мы уже отмечали выше, особого повода для депрессии у Ельцина не имелось:

«В своих мемуарах он благоразумно умалчивает, что еще до приснопамятного горкомовского пленума, у них состоялся телефонный разговор с Горбачевым, в котором Ельцин выторговал себе министерский портфель. Точнее, о самой телефонной беседе он упоминает, но исключительно как о примере бессердечности и жестокости. Еле живого человека стащили, дескать, с постели и привезли на Голгофу.

«Не помню в своей трудовой деятельности, чтобы кого бы то ни было — рабочего, руководителя — увезти больного из больницы, чтобы снять с работы. Это невозможно… Как бы плохо Горбачев ни относился ко мне, но поступить так — бесчеловечно, безнравственно…» Безнравственный Горбачев, однако, воспроизводит события иначе: «Ельцин старался выиграть время, лихорадочно искал какие — то запасные варианты поведения. Потом, когда мы стали обсуждать возможность его работы в Госстрое в ранге министра, беседа приняла деловой характер.

— Это уход с политической арены? — прозвучал полувопрос, полуутверждение.

— Сейчас вернуть тебя в сферу большой политики нельзя, — ответил я. — Но министр является членом правительства. Ты остаешься в составе ЦК КПСС. А дальше посмотрим, что и как. Жизнь продолжается» [226] .

То есть, выходя на трибуну, Ельцин уже знал о своем грядущем назначении и они вместе с Горбачевым «отрабатывали» свои, хорошо «срежиссированные» и отрепетированные, роли.

О том, что это была хитроумно проведенная инсценировка, косвенно признает сам Ельцин, который после Пленума МГК партии отправился «долечиваться» в больницу:

«Затем я опять попал в больницу. До февральского пленума удалось выкарабкаться, хотя это уже был четвертый удар. Прошел пленум достаточно ровно, Горбачев предложил вывести меня из состава кандидатов в члены Политбюро.

Горбачев осторожно говорил о пенсии. Врачебный консилиум сразу предложил мне подумать об этом. Сначала я, посоветовавшись с женой, сказал: подождите, к этому разговору вернемся после выхода из больницы. Потом подумал, поразмышлял серьезно. Нет, решил, пенсия для меня — это верная гибель. Я не смогу перебраться на дачу и выращивать укроп, редиску. Мне нужны люди, нужна работа, без нее я пропаду. Сказал врачам, что не согласен.

Прошло немного времени, мне опять в больницу позвонил Горбачев и предложил работу первого заместителя председателя Госстроя, министра СССР. Мне в тот момент было абсолютно все равно. Я согласился, не раздумывая ни одной секунды. Он еще добавил: «До политики я тебя больше не допущу». [227]

Вроде бы ничего нового по сравнению с тем, что уже сказал А. Коржаков по вопросу о будущем назначении? Кроме одного нюанса: разговор с Горбачевым по телефону состоялся до пленума МГК партии, а Ельцин утверждает, что не только после пленума, но чуть ли перед февральским пленумом ЦК КПСС, когда его вывели из состава кандидатов в члены Политбюро. Как это часто бывало и раньше, Б. Ельцин, скорее всего, искренне уверовал в собственную ложь.