Чтение онлайн

— Прощение? В чем, Джиневра?

— В том, что я осмелилась вас любить.

— Скорее я должен просить у вас прощения в том, что внушил вам, сам того не зная, страсть, которая была для вас роковой.

— Вы меня жалеете?

— От всей души.

— Тогда я умру счастливой! — вскричала Джиневра. С этими словами она схватила кинжал шотландца и погрузила бы его в свою грудь, если бы ее рука не была удержана отцом.

— Так это-то твоя любовь? — печально произнесла девушка, выпуская из рук кинжал. — Хорошо, — прибавила она горько, — я буду жить, но это будет только во имя большого горя, большого позора!

— Ты найдешь убежище в стенах монастыря.

— Никогда!

Едва успела она произнести эти слова, как в галерее послышались поспешные шаги и в комнату вбежал Блунт.

— Нам изменили! — вскричал он. — Принц на свободе. Стража сложила оружие, повинуясь приказанию королевы.

— Гонзаго на свободе! Приказы короля отвергнуты, а я здесь! — вскричал с гневом Кричтон, обнажая шпагу. — Руджиери, охраняй свою дочь.

— Всякое сопротивление напрасно, — сказал Блунт. — Иначе я не вернулся бы с пустыми руками. Замок наполнен людьми герцога Неверского.

— А!

— Готов конвой, чтобы сопровождать принца по дороге в Мантую. Он уже сел в носилки.

— Проклятие! Но он не уйдет от меня, — вскричал Кричтон, — даже его собственные люди не осмелятся противиться приказам короля.

— Вы ошибаетесь, шевалье Кричтон, — сказал Андреини, появляясь вдруг на пороге комнаты, — имея приказ королевы, они осмелятся на все. Именем моего господина, принца Винченцо, я требую, чтобы мне выдали эту девушку.

— Прочь! — отвечал Кричтон в бешенстве.

— Солдаты! Сюда! — вскричал Андреини.

В ту же минуту выход из комнаты был загражден группой солдат и концы дюжины алебард были направлены в грудь Кричтона.

— А! Святой Андрей! — яростно вскричал шотландец. — Приказываю вам именем короля сложить оружие под страхом обвинения в измене!

— Во имя королевы, стойте твердо! — отвечал Андреини.

При помощи Блунта Кричтон хотел было уже проложить себе дорогу шпагой, как вдруг его остановил крик Руджиери.

С появлением Андреини к Джиневре вернулись все ее ужасы, и она, вырвавшись из рук отца, бросилась на алебарды, желая избавиться от жизни, становившейся для нее тяжелым бременем.

Но, избежав воображаемой опасности, несчастная бросилась навстречу действительной гибели. В ту минуту, когда она кинулась на смертоносные алебарды, Андреини поспешно схватил ее и с торжествующим смехом унес сквозь расступившиеся ряды солдат.

— Задержите его, пока я дойду до принца, — крикнул он солдатам, — а потом пусть он, если захочет, едет по дороге в Мантую.

— На помощь! — вскричал Кричтон, заставляя солдат отступить перед силой своего напора.

— Все напрасно, монсеньор, — сказал ему Руджиери, — я потеряю мое дитя. Но возмездие не уйдет от них. В Лувр! В Лувр!

Некогда в Лувре было несколько подземных темниц, в которых содержались государственные преступники. В одну из них и был брошен Флоран Кретьен. Лишенный утешения, которое он находил в дни бедствий в целительном бальзаме Священного писания, старик проводил последние дни своей земной жизни в горячей молитве.

Уже близилось время, назначенное для казни, когда вдруг отворилась дверь и тюремщик ввел в келью женщину в маске и тотчас же молча вышел.

— Это вы, дочь моя? — спросил Кретьен, увидев, что вошедшая остается безмолвной и неподвижной.

— Да, — отвечала Эклермонда (а это была она), снимая маску, — я боялась помешать вашей молитве.

— Подойдите, — сказал проповедник, — ваше имя присутствовало в моих молитвах. Пусть ваш голос вместе с моим будет возноситься к престолу милосердия. Мои минуты сочтены, каждое мгновение дорого. Мне надо дать вам много советов. Но прежде всего я хочу призвать благословение Неба на вашу голову.

Эклермонда опустилась на колени и со слезами на глазах приняла последнее благословение старика. Но едва проповедник начал давать своей духовной дочери наставления, которые он считал необходимыми, как дверь снова открылась и тюремщик, введя человека, закутанного в широкий плащ, вышел так же бесшумно, как и вошел.

— Он пришел! — вскричала Эклермонда.

— Палач? — спросил спокойным тоном Флоран Кретьен.

— Нет, шевалье Кричтон, — отвечала принцесса.

— Он здесь! — вскричал Кретьен, и доброе лицо его слегка омрачилось.

— Он здесь для того, чтобы сказать мне последнее прости, — вздохнула Эклермонда.

— Принцесса Конде, — сказал сурово проповедник, — вы должны проститься с ним навсегда.

— Ваша воля исполнится, отец, — отвечала Эклермонда тоном печальной покорности.

— Ваш сан запрещает вам такой неравный союз, даже если бы религиозные убеждения шевалье Кричтона были одинаковы с вашими, — продолжал Кретьен.

— Увы! — прошептала Эклермонда. — Наши верования враждебны, целая пропасть разделяет нас, но наши сердца неразрывно связаны.

— Вы, значит, глубоко его любите, дочь моя?

— Люблю ли я его? — страстно повторила принцесса. — Отец, я надеялась, что вы поддержите мою решимость. Это свидание должно быть последним.

— И я поддержу вас, дочь моя, — сказал добродушно старик. — Подумайте только, что он враг нашей веры, и если вы соединитесь с ним, он помешает вам оказать впоследствии важные услуги преследуемой церкви, что, быть может, будет в вашей власти… Принцесса Конде, обещайте мне торжественно, что вы никогда не выйдете замуж за паписта.

— Эклермонда! — вскричал Кричтон.

— Без колебаний! — сурово сказал проповедник. — Или вы погибли. Обещайте мне!

— Моя душа проникнута протестантской религией, — твердо отвечала принцесса, — и я даю теперь клятву не выходить замуж за католика.

— Аминь! — сказал с жаром Кретьен.

Глубокий вздох вырвался из груди шотландца.

— Шевалье Кричтон, — прошептала Эклермонда, — вы слышали мою клятву?

— Да, — печально отвечал шотландец.

— Выслушайте меня, — продолжала принцесса. — Моя вера, моя любовь, моя благодарность заставляют меня откинуть всякую женскую сдержанность. Я для того и назначила вам свидание здесь, в присутствии моего почтенного наставника, чтобы иметь возможность говорить с вами свободно, чтобы высказать мою любовь в присутствии человека, святые наставления которого сделали меня чувствительной и неравнодушной к слабостям ближних, наконец, для того, — прибавила она, колеблясь и краснея, — чтобы попробовать соединенными усилиями обратить вас в веру, которую я исповедую. Если вы обратитесь, я могу тогда, не поступая против совести и не обращая внимания на мое знатное происхождение, предложить вам мою руку и просить того, кто внушил мне правила веры и смирения, воодушевляющие меня теперь, обручить нас перед Небом.

— Вы говорили голосом вдохновения, дочь моя, — сказал с благосклонной улыбкой Кретьен, — и я не прерывал ваших слов, потому что они истекали из источника мудрости. Я знаю, что ваше сердце принадлежит шевалье Кричтону. Пусть он сбросит с себя рабство, которое над ним тяготеет. Пусть он откажется от заблуждений и идолопоклонничества Рима. Пусть обратит свой могучий ум на служение истинной вере, и ваше обручение не будет отложено ни на минуту.

— Кричтон, — нежно спросила Эклермонда, — это наше последнее свидание, или мы будем соединены навсегда?