Чтение онлайн

— Сегодня на Ходынском аэродроме первый большой полет «Максима Горького» с лучшими ударниками Москвы. Было бы, на мой взгляд, весьма желательно ваше присутствие.

— Но ведь военного характера этот полет иметь не будет?

— Военного — нет, но политический — несомненно. Будут представители иностранных посольств, многие из Кремля, может быть, даже сам Иосиф Виссарионович… И вообще, при всяком торжественном выступлении, я считаю весьма важным, чтобы наши советские военные вожди показывались пролетариату, так сказать, крепили «рабоче-крестьянскую смычку».

В телефоне послышался сухой скрипучий смешок.

— Вы правы, Генрих Григорьевич. Я буду. Во сколько времени?

— Ровно в двенадцать.

— Спасибо. Я буду непременно…

Тухачевский положил трубку и на минуту задумался. Конечно, Ягода был прав. На полет «Максима Горького» приедут многие из руководителей страны. Недаром ведь «Максим» — гордость советской авиации, шестимоторный гигант, которому нет равного во всем мире. Кстати, там будет, наверно, и сам инженер Туполев, строитель гиганта… А Тухачевскому давно нужно было поговорить «по душам» с этим выдающимся конструктором.

В дверь постучали и вошел Смутный.

— Десять часов, товарищ маршал. Командарм Уборевич здесь.

— Ara, — довольно воскликнул Тухачевский с оживившимися глазами. — Проси его ко мне.

Между Тухачевским и командующим войсками Белорусского военного округа была старая дружба, еще с времен великой войны. Как и Тухачевский, Уборевич был скромным молодым офицером, когда грянула Октябрьская революция. Оба они отдали свои шпаги новой власти и обильно покрыли их братской кровью в бурях гражданской войны. Уборевич был человеком несколько иного стиля, чем Тухачевский: менее честолюбивым, менее талантливым в военном деле, но зато чрезвычайно усидчивым, настойчивым и влюбленным в военную технику. Он чрезвычайно высоко поставил свой пограничный округ в области подготовки, что без особой радости, но объективно подтверждали даже его западные соседи. Именно Уборевич был основным «микробом» усиления военной техники и моторизации Красной армии, и после победы его идей, он был теперь вместе с Тухачевским душой этого преобразования.

Не встречая поддержки своим идеям среди героев гражданской войны, случайных военных — Ворошилова, Щаденко, Буденного, Дыбенко и др., — для которых яростный безоглядный напор и революционный энтузиазм оставались главным оружием армии, Уборевич еще в 1931 году осторожно и умело подготовил группу выдающихся военных во главе с Блюхером — «генералом Немо» — для доклада Сталину. В результате этого доклада Сталин, убежденный в том, что необходим поворот в сторону реорганизации, технизации, моторизации и пр. армии назначил Тухачевского, самого выдающегося красного полководца, заместителем Ворошилова и дал свое согласие на коренную ломку в подготовке армии.

На место старого лозунга красных партизан, в свое время выигравших гражданскую войну, «овладеть большевизмом» выдвинулся новый: «овладеть боевой техникой». Политика стала отодвигаться на второй план. Люди боевой техники, люди организации и дисциплины стали выходить вперед. Старые рубаки времен гражданской войны смотрели весьма косо на усилия и выдвижение новых «военспецов» и каждая их победа^— новый миллион рублей по смете, каждый новый вид оружия, каждое усиление техники в ущерб политруку, шашке и штыку, — доставался в постоянной борьбе на заседаниях Военного совета. Подготовке такого рода борьбы на очередном заседании Военсовета была посвящена и сегодняшняя встреча старых друзей.

Уборевич, маленький, сухой человек, с вечно дрожащими стеклами пенсне, был известен, между прочим, тем, что никогда весело не смеялся и почти никогда не улыбался. Теперь, здороваясь со старым другом, он легонько усмехнулся. Тухачевский знал, как это много значит, и дружелюбно похлопал его по плечу.

— Здорово, здорово, старый зубр… Что, брат, скоро, Бог даст, твою родимую Беловежскую Пущу назад от поляков отберем? А?

Уборевич, белорус, уверенно качнул головой.

— Ну, конечно, Миша. Неизбежное — неизбежно. Разве нормально, чтобы часть исконных русских — земель и русского племени была долго под панской властью? Отберем, Миша! Дай только срок. Вырвем обратно с мясом.

Тухачевский с видимым удовольствием слушал голос друга. Он быстро достал из бокового шкафа бутылку старого коньяку и налил две стопочки.

— Ну, Иероним, глотнем по маленькой, дружище, чтобы мозги просветлели. Твое здоровье.

— Твое, Миша…

Через несколько минут они оба с напряжением вглядывались в чертежи и схемы, привезенные Уборевичем. Через несколько дней предстоял доклад-сражение в Военном совете о пятилетнем плане военной промышленности.

— По вопросу об авиазаводах, сам понимаешь, Миша, — тихо и серьезно говорил Уборевич, — нам нужно другой упор делать — не на военное самолетостроение, а на гражданское. Военных самолетов впрок запасать — дело ненужное. Только трата денег и материалов. В этой области такой постоянный прогресс, что каждые 2–3 года старые типы самолетов уходят в прошлое, устаревают безнадежно. Здесь нам нужно сделать упор на гражданскую авиацию и подготовку пилотов. И поставить дело так, что при нужде все это могло бы быстро перестроиться на военную ногу и на военные нужды. Тут вот, — Уборевич показал на карту-схему, — наша авиаиндустрия все больше и больше должна перебираться на восток. На Урал и дальше. Именно там будет центр авиапромышленности. Имея всегда новейшие модели и следя за прогрессом самолетостроения за границей, мы всегда, в любой момент можем наладить серийное изготовление воздушного флота — «последнего крика небесной моды»…

— А с Туполевым ты говорил уже по этому вопросу?

— Конечно. Это больше его проекты и есть. Он, кстати, обещает еще много сюрпризов в области авиаконструкции. Ведь после триумфа его машин в перелетах по Европе и в Америку его слава сделалась мировой. Да и верно — строит он великолепно — иностранцы завидуют.

— Да, талантливые у нас люди, что и говорить. Вот нам бы из Америки еще трех русских «С» — Сикорского, да Северского, да Сергиевского [15] к нам перетащить — дали бы мы забот и беспокойства соседям.

— Ну, это трудновато — слишком эти русские орлы белые, безоглядно белые. Не пойдут.

— Да, не пойдут, пока наша армия очень уж красная, интернациональная… Но ведь этот алый цвет постепенно с нашей армии сползает!.. Разве не похоже, что как в духовно придавленной Германии сам собой вырос этакий немецкий «национал-социализм», так и у нас везде стихийно растет что-то вроде русского «национал-большевизма»? Что-то, раньше задавленное русское так само и выпирает на поверхность жизни? Как по-твоему, Иероним?

Уборевич поднял на друга и начальника свои умные глаза. К блеску стекол пенсне добавился острый блеск глаз. Тонкие сухие губы шевельнулись в понимающей усмешке, словно командарм даже не хотел и касаться этой, само собой подразумевавшейся темы. Несколько секунд длилось молчание. Потом Уборевич опустил глаза на бумаги и продолжал, не отвечая на вопрос Тухачевского, как будто этого вопроса не было.

— Ну, теперь слушай относительно танков. С этим дело легче. Тут прогресс моделей много медленнее, да и оружие более массовое. Смотри — вот чертежи и планы, как наши колхозные тракторы в броню одеть и вооружение ставить. Путиловцы и фордзоны пойдут тягачами в артиллерию, а все гусеницы — на танки. Конечно, кое-какие изменения в конструкции тракторов, особенно в катерпилларах, потребуются и по этому поводу мы с тобой будем иметь еще один лишний бой.

Тухачевский молча пожал плечами.

— Правда, это дело привычное. Теперь смотри дальше. Мы имеем на наших полях около 210 000 тракторов, на треть катерпилларов челябинского, харьковского и сталинградского заводов. Годовое производство машин доходит до 40 00 0 штук. Нужно его еще усилить, тем более, что это совпадает с интересами сельского хозяйства. Это же сельское хозяйство отблагодарит нас запасами продовольствия, рассчитанными на! длительную войну. Теперь, брат, коротеньких войн что-то не бывает. Ерунда все эти «блиц-криги»! Все годами, как в Китае, например… Нам ведь нужно предполагать худшее и готовиться к нему. Мы не Ренненкампфы, которые в августе 1914 года руку давали на отсечение, что через 4 месяца будут в Берлине!